Владимир стоял и глупо топтался на месте. За несколько мгновений он успел еще пристальнее рассмотреть весь ее облик. Лукерья была намного моложе того возраста, в котором он видел ее в последний раз в яви. Теперь ей можно было дать не более двадцати. Она была свежа и полна телом. Спелые шарики грудей аппетитно торчали из привлекательного выреза. Через плечо была перекинута толстая светлая коса. Голубые глаза казались огромными и чистыми. Лукерья что-то рассказывала своей собеседнице и при этом нарочито смеялась, закидывая назад голову. То и дело её пальцы касались узкого корсета. Было видно, что ей непривычен этот светский наряд. Она пыжилась и чуточку потела.

«Зачем ты его надела? – с усмешкой подумал Владимир. – Оно на тебе, словно седло на корове. Тебе, милая, всегда шли свободные юбки и ситцевые блузки. А тут корсет этот узкий. Чай, давит и не дает дышать твоей вольной груди…»

А грудь у Лукерьи действительно выглядела роскошно.

– Здравствуй, Луша.

Она продолжала не замечать Владимира. А он всё стоял напротив и ждал, когда она обратит на него внимание.

Два свертка с гостинцами казались теперь ему лишними и совершенно нелепыми. От них вспотели руки. Недолго думая, он опустил их на траву, недалеко от лавочки, на которой сидела Лукерья.

– Луша, здравствуй, – охрипшим голосом повторил он и отер со лба пот.

– Что? – с небрежной улыбкой спросила она, сузив голубые глаза. – Вы что-то сказали?

– Я поздоровался с тобою, Луша.

Она вновь не ответила ему, а продолжила свой увлекательный разговор с чужой бабой. Ее соседка, наоборот, удивленно таращилась на красавца Владимира.

– Лукерья Ивановна, мы можем с вами поговорить?

– А о чём? – вдруг вскинулась Лушка.

Ее лицо покраснело. Пышная грудь от волнения тоже покрылась бутонами багровых пятен. Она встала и, подоткнув руки в боки, обратилась к своей собеседнице.

– Авдоть, а Авдоть, ты, верно, думаешь, что это за франт тут со мною разговаривает? Гляди-ка, я тебя могу с ним познакомить. Это ведь мой бывший барин – Махнев Владимир Иванович! Знакомься. Но только будь с ним, пожалуйста, без политесов. Все политесы были там, в другой жизни. А тут он точно такой же грешничек, как и мы с тобой. Только его грехи супротив наших – во стократ тяжелее будут. Словно пудовые гири евонные грехи, а наши лишь на фунт орехов.

– Зачем же ты так, Луша? – обескуражено пробормотал Владимир и, развернувшись, медленно поплелся восвояси.

Не сделал он и трех шагов, как Лушка нагнала его и сунула ему в руки свертки с подарками.

– Вы забыли…

– Это я тебе купил, Луша, – тихо сказал он.

– Мне?! Мне ничего от вас не надобно. Я даже снега зимой у вас не возьму.

– Обожди, – он ухватил ее за пухлую ладошку. – Ну, ты можешь не сердиться и не кричать? Давай сходим куда-нибудь, посидим? А? Нам поговорить надо.

– Эвона, как ты запел, Владимир Иванович! – рассмеялась она. – Посидеть со мной?

– Да…

– А не противно тебе, барину, с солдатской подстилкой в ресторации-то сидеть? Через меня же тогда не меньше полка солдат прошло.

Владимир и сам не заметил, как на глаза набежали слезы. Он схватился за голову.

– Луша, милая, прости меня, негодяя. Прости… Я знаю, что виноват перед тобой.

– Простить тебя? Да, ни за что! Я только и мечтала хоть где-то на земле добраться до тебя и отомстить. Голыми руками задушить тебя хотела. Но, видишь, как оно случилось? Не вышло на земле. Я когда вернулась в Махнево, вся хворая, то мне сообщили, что тебя, окаянного, уже и без меня пришили. Вот только кто – я не знаю. Может, твой дружок Игнат разделался с тобой. А, может, кто из баб деревенских тебя прирезал.

Владимир молча смотрел на Лукерью.

– Но мне что-то сдается, что по горлу тебя полоснул тот мальчишка-иностранец. Кукла твоя заморская. Ты же с ним потом в лесу прятался. Грешил подальше от людских глаз и молвы. Что, стыдно было, содомитом-то стать?

– Луша, прекрати. Давай поговорим в другом месте.

– А если бы он не убил тебя, так я бы сама подкараулила и прирезала. Мне уже терять было нечего. А тут-то, как привели меня в это царство-государство, и как сказали, что ты недалече проживаешь, так я и возрадовалась, что смогу, наконец, добраться до тебя и уничтожить.

– Как? – сквозь слезы усмехнулся он. – Если бы я мог, то и сам бы себя уничтожил.

– Как?! – она потрясла сжатыми красными кулачками. – Уж я-то сумею как-нибудь. Всё царство переверну, а тебе, окаянному, все равно отомщу.

– Луша, прости меня! – вновь взмолился он, и неожиданно для самого себя, упал перед нею на колени.

– Тю-юю! – нервно рассмеялась Лушка. – Глянь-ка, Авдотья, передо мною сам барчук Махневский на колени встал. Ты где-нибудь такое видала? Полюбуйся на этого прохиндея. На колени. Да, перед собственной рабой! Видно, крепко тут тебя припекло, раз ты до такого докатился. Видно, требует высокое начальство, чтобы ты в грешках своих покаялся?

– Причем тут начальство? – всхлипнул Владимир. – У меня самого душа за тебя болит.