Взгляд задержался на двубортном костюме песочного оттенка. К нему, зацепившись за плечики, прилагалась великолепная темно шоколадная муаровая жилетка. А белоснежную сорочку с шелковым фуляром он взял на соседней полке. Напевая мелодию Штрауса, он с наслаждением облачился в новенький наряд. А после посмотрел на себя в зеркало и остался вполне доволен. Его образ сейчас напоминал образы юных повес, фланирующих в легкой пролетке – от одного светского раута к другому. Русых кудрей коснулся черепаховый гребень. Махнев сощурил глаза и улыбнулся:

– Настоящую красоту не испортить даже купанием в селёдочной бочке.

Он прихватил с собою трость с серебряным набалдашником и надел на голову темную и чертовски элегантную шляпу с широкими полями. Откуда-то, сам собой, в маленьком кармане пиджака нарисовался тяжеленький кругляш золотого брегета на цепочке.

Увидев эту приятную, но весьма престижную безделицу, Владимир лишь удовлетворенно хмыкнул.

– А что, я сейчас настолько хорош, что в таком виде могу очаровать не только свою бывшую крепостную, но и кого-то из дам высшего света. Господи, что я несу? С какой легкостью именно дамы высшего света падали в мои объятия. Я порою тратил больше усилий на соблазнение какой-нибудь супруги приказчика или сельского кузнеца, нежели на соблазнение первых леди модных салонов. Их лоск и неприступность – вещи весьма зыбкие. Только дунь и рассыпались. Ах, какие же неприступные «крепости» я брал лишь за одни сутки. Какие «бастионы» сдавались на милость победителя.

Он рассмеялся и тряхнул кудрями.

Как бы там ни было, ему хотелось произвести на Лушку весьма яркое впечатление. Он помнил о том, что долгое время она обожала своего барина и смотрела на него глазами, полными нешуточного восхищения.

– А, пожалуй, она меня все-таки любила. Я ее не звал никогда, она сама ко мне бежала. Вечно околачивалась возле бани. Вечно просилась ко мне. А уж если позволялось ей, то ласкалась ко мне так жарко, как мало кто умел.

При воспоминаниях о том, как отдавалась ему Лушка, Владимира даже охватило знакомое желание.

«Виктор твердил мне о подарках, – рассуждал Владимир. – Дескать, я должен задобрить упрямую Лушку. Конфет, пряников и платков ей надарить. А мне мое сердце подсказывает, что простит меня эта прорва только после того, как я хорошенечко ей вдую…»

Всё так. Но он не хотел себе признаться в том, что до сих пор сильно робел перед свиданием с Лукерьей. Он вспоминал о том морозном дне, когда приказал Игнату отсечь ей язык на глазах у всех крепостных его деревни, и о том, как бедная Лушка дрожала на морозном ветру в тонкой и прозрачной рубашке. О том, как она даже обмочилась от страха. И о том, как он отдал ее в казармы, на потеху солдатам. Воспоминания вызывали дрожь и заставляли болезненно ныть сердце.

«Как же я гадок! – кручинился он. – Каким я был мерзавцем. Сам же растлил несчастную бабенку, и сам же загубил. Какое мне может быть прощение? Какие к чёрту конфеты и пряники? Да, я в ногах у нее должен валяться… Конфетками захотел откупиться, ирод окаянный».

Он даже сел с размаху на стул и швырнул новую шляпу в угол.

«Как я к ней пойду? Как в глаза ее голубые смотреть стану? То, что она напакостила мне с гриморией – это же детский лепет, по сравнению с моими злодеяниями. Век мне не оправдаться перед ней».

Он еще долго сидел на стуле. Услужливая память подкидывала ему всё новые и новые эпизоды его собственных злодеяний.

– Но, что поделать, – прошептал он. – Пусть сердиться, пусть казнит меня. Пусть посмеется от души. Но, делать-то что-то надо. Виктор приказал. Да, и сам я чувствую, что прощения у Лукерьи должен вымолить. Иначе, не жить мне спокойно. На душе такой сумрак от воспоминаний, что хоть в петлю лезь. Пойду, хоть конфеты ей отдам. И смоюсь от стыда.

Кстати, о конфетах! А где они, вдруг вспомнил он. Болван, кажется, я их оставил на крыльце. Поди, горгульи их давно слопали.

Он вышел на крыльцо. Горгулий поблизости не оказалось – наверное, они всё еще прятались. Зато, на перилах лежали два ровненьких свертка, обернутые не в пропахшую селедкой газету, а в добротную вощеную бумагу, испещренную оттисками цветов. Каждый сверток был перевязан большим газовым бантом.

Владимир принюхался к сверткам. К счастью, от них вовсе не пахло рыбой.

– А вот это вам grand merci от меня, – поблагодарил он невидимых распорядителей. – Тогда я пошел на встречу… со своей совестью.

* * *

Его «совесть» сидела на лавочке возле дома Горохова и, лузгая семечки, разговаривала с какой-то незнакомой женщиной крестьянской наружности. Сама же Лукерья была облачена в новомодное платье на корсете со множеством ажурных оборок и воланов. На голове красовалась соломенная шляпка с пучком искусственных фиалок. Владимир внезапно вспомнил о том, что точно такая же шляпка была когда-то у Глафиры. Вспомнил и невольно задохнулся от нахлынувших воспоминаний. Эта шляпка когда-то свалилась с хорошенькой головки Глафиры, когда он стиснул ее в объятиях в летнем шалаше.

Лукерья заметила приближение бывшего барина, но сделала вид, что не видит его. Владимир подошел ближе. Она продолжила разговаривать с соседкой, полностью игнорируя нашего героя. И только по нервному перебору ее коротких пальцев и напряженной шее он понял, что она не просто видит его, а усиленно изображает из себя полное равнодушие.