– Погоди, накройся одеялом. Вот так.

Он достал одно, с пестрым индейским узором, и, все еще страшно мокрый сам, бережно развернул его, а потом накрыл мои плечи. Он задержал на них ладони, растирая кожу, и в глазах его я увидела что-то теплое, поразительно ласковое. Я склонила голову к плечу, и он сделал так же, отзеркалив мое движение. Я рассмеялась:

– Что?

Вик рассмеялся тоже, покачал головой и опустил взгляд:

– Да так, просто… Да ничего.

– Эй, во-первых, переоденься, а то заболеешь. Во-вторых, чего ты так на меня посмотрел?

Он возвел глаза к потолку, будто сетуя на мою настойчивость, и стянул футболку за загривок. Затем, ею же наспех вытерев волосы, развел руками:

– Минутка индейских историй. Не обращай внимания.

– Но я хочу знать!

Он смущался, и я в шутку толкнула его на кровать, а после навалилась сверху, оседлав его живот и сомкнув по бокам бедра.

– Немедленно сознавайся, или я приму меры.

– Ладно, ладно. Какая ты грозная.– Он попытался встать, но я уперлась ладонью ему в грудь, а затем надавила на шею под кадыком.– Ох, хорошо! Сдаюсь!

Вик поднял ладони вверх и, посмеиваясь, подтолкнул меня повыше, себе на грудь. Уютно устроившись на ней, я приготовилась слушать.

– У нас накрыть кого-то одеялом… накрыть своего любимого человека… значит – признаться в самых сильных чувствах. Значит… сказать, как сильно он важен для тебя.

Я почувствовала, как щеки горят от румянца, и запахнула пестрое одеяло на груди.

– И ты сделал это…

– Потому что ты промокла насквозь, а я не хочу, чтобы заболела,– спокойно сказал он. И тихо добавил: – И потому что я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю.

Я вспомнила тот вечер год назад, здесь же, в трейлере, но только на его день рождения. Это было в октябре. Ночь была холодной, и в темноте я хотела лишь одного: его рук на своем теле, его губ на своих губах. Теперь я думала, как он был прав, что не дал мне сделать этого тогда.

Все шло своим чередом, и мне это нравилось.

– Я скоро буду твоей,– прошептала я. Ливень хлестал в стены и окна трейлера, негодовал и злился, что не может до нас достать. Я мягко накрыла плечи Вика тем же одеялом, каким была запахнута сама, и заметила, как он побледнел, как заострились его черты и как напряглось тело подо мной.– Не отказывай мне в том, чего я хочу.

Он покачал головой, сделав глубокий вдох. Он хотел возразить.

– Молчи…

Словно опьяненный всем, что было между нами сейчас, он вдруг покорился мне и осоловело, пристально наблюдал за тем, как я заскользила губами по его шее, спустившись на грудь. Странно, что от его кожи не пахло почти ничем: разве только тонким, чистым запахом самого Виктора, больше похожим на белый шалфей, на омелу, на запах талой воды. Я сжала его шею, спрятав под покрывалом вместе с собой, и там, в тепле, в полумраке, слабо поерзав на затвердевшем паху, целовала смуглую грудь, где гулко и сильно билось сердце.

– Лесли.

Я лишь положила ладонь ему на губы, и он замолчал. Мне нравилось, что он подчинился. Мне нравилось, что он наконец прекратил отталкивать меня. Я легонько прикусила сосок и покатала его языком, услышав стон. Наконец-то мой настоящий сегодняшний подарок дал знать, что он не погиб от возбуждения.

– Что ж ты со мной делаешь,– выдохнул Вик.

– Еще одно слово,– подняла я взгляд, и он хмыкнул, покорно кивнув.

– Да, мэм.

– Еще слово – и ты не обойдешься простыми ласками, а отработаешь как надо и по полной!– пригрозила я, и он прикрыл глаза ладонью, сдерживая смех, но тут же посерьезнел.

– Как скажете, мэм.

Черт возьми, да он дразнился!

Я тоже это умею делать.

– Просто поразительно, как долго ты грозил, что я буду твоей и все такое,– проворчала я, целуя его живот и чувствуя, как от каждого прикосновения под кожей вздрагивают и сокращаются мышцы.– И при этом я сама едва не связала тебя здесь, чтобы наконец потрогать.

– Не спорю, был виноват,– с нескрываемой иронией сказал он.– И все же, может, стоит подо…

– Тихо, пожалуйста. Или я впрямь тебя свяжу, недотрога.