– Он основал первую индейскую школу в Карлайле в Пенсильвании. Она была специально построена вдали от всех резерваций, чтобы дети были изолированы от родного языка, веры и племени. Он предлагал «убить индейца, чтобы спасти человека», проще говоря – искоренить в нас все, что заложено собственной культурой. Под страхом жестокого наказания детям запрещалось говорить на родных языках или откликаться на индейские имена. Им давали новые, английские. За малейшую провинность их били розгами или палками. Над ними издевались как могли, порой так жестоко, что это приводило к их смерти. Их раздевали и выставляли голыми на мороз, если в их письмах находили хоть слово на индейском языке. Они должны были отказаться от своей веры и принять католичество. Своих родных… почти никто из них больше не видел. Все, что было в ребятах индейского, тщательно выкорчевывалось, как сорняк из клумбы, но вот беда. Мы из ндэ[17] так странно устроены, что крепко держимся за свои корни. Всем говорили: детей истязают во благо общества, чтобы спасти их от дикости наших нравов и порядков. Правительство приказало, чтобы каждый индейский ребенок был изъят из семьи и помещен на постоянное проживание в интернат. Кто-то из родителей не собирался так поступать, тогда детей выкрадывали; у других не было выхода. Они надеялись, что хотя бы так их дочери и сыновья не будут жить в голоде и холоде, но как же они ошибались. Во многих племенах родители прибегали к разным уловкам, чтобы обмануть власти, церковь и полицию. Тогда их пытались подкупить. Когда сделать это не вышло, резервации морили голодом и угрожали оружием. Последовала череда арестов. Отцы и матери, болея сердцами за своих детей, следовали за ними к школам, разбивая лагери близ них, но их сажали в тюрьмы. Тысячи детей покинули свои семьи, так или иначе.

В стенах школ они рыдали, желая вернуться домой, но за это их жестоко наказывали. Учителям было запрещено проявлять любые эмоции к детям. Длинные волосы у индейцев сразу остригались. Взрослые высмеивали любое проявление их культуры и напоминали, что красные – всего лишь люди третьего сорта. И только здесь, в пансионе, им могут дать надежное будущее и сделать из них настоящих людей, быть индейцем же позорно.

Те дети часто были голодны, их порции были слишком малы, чтобы насытить. Они жили в грязных, доверху полных дортуарах и часто болели, и умирали тоже там. Никто их не лечил. Никто не дорожил их жизнями. Они были расходным материалом. Они были никем, и их хоронили как ничто – в братских могилах. В скотных ямах, построенных во дворах таких школ. Хм, забавно. То есть, по сути, наш с тобой брак…– он мягко взял меня за руку, положив ее поверх своей, и легонько придержал,– …был бы явлением богомерзким. Был бы вовсе запрещен, возможно. Ведь убивали же наших мужчин и женщин в таких парах, да хотя бы та же самая беременная дочка Логана – помнишь же его? Ее муж был белым купцом. Его при той резне на Йеллоу-Крик никто не тронул… почему-то…– У меня по коже пробежал холодок, и я прижалась к Вику теснее, обняв его и подоткнув руку между креслом и его спиной.– Сколько же детей в таких школах погибало, неясно, но они просуществовали до тысяча девятьсот девяностых годов. А через год я родился. Так-то, детка. В общем-то, поэтому Адсила не хотела ехать в резервацию. Она боялась этого так сильно, что мне казалось даже глупым: ну честное слово, кому я нужен, чтобы меня похищать? До сих пор помню, как ночью она проверяла, в своем ли я закутке, сплю ли… она-то в свое время тоже была забрана вот так.

Она рассказывала, что было, когда кто-то случайно говорил на родном языке. Кого-то просто оставляли без обеда. Кого-то ставили в угол. Другим мыли рот с мылом. А были случаи, когда наказывали электротоком… заковывали в цепи… или кололи иглами язык в назидание, чтобы дети забыли свою речь.

Уже при ней считали, что индейцы слишком тупы, чтобы познавать во всем великолепии на одном уровне с белыми доступные науки. Поэтому в школах дети обслуживали преподавателей. Стирали, убирали, работали на огородах и по хозяйству, что-то чинили. Им было нужно воспитать тупое, забитое стадо потерявших свою расовую идентичность недолюдей, и они старались сделать это, со всем тщанием старались.

Их часто пороли. Бабушка говорила, беглецов отлавливали и били плетью на глазах у всех – в назидание. А потом – в камеру. Там строили специальные комнаты, чтоб изолировать ребенка непослушного от общей покорной массы. Нужно было показать: попробуйте бежать – и вы тоже не будете пить и есть несколько дней кряду. Но зато еды они лишались неважной: в основном питались водянистой кашей. Чай и мясо – на праздники.

Сотни учеников умирали от туберкулеза, гриппа, тифа, кори, дифтерии, пневмонии. Десятки гибли в частых пожарах. Десятки же тонули, замерзали, пропадали бесследно во время побегов. Адсила… она сказала как-то раз, одна индейская мать направляла одно письмо за другим в школу с требованием выслать ей тело погибшего ребенка. А правительство сказало, что власти не могут этого сделать, потому что транспортировка индейца повлечет неоправданные расходы.

После этих школ люди выходили переломанными. Они спивались. Искали утешение в алкоголе, в порочных связях. Они не могли никому доверять. Они не чувствовали себя частью своего народа, как и частью нормального общества белых – тоже. Их шпыняли как собак, им ничего было нельзя – от просто зайти и поесть в столовой до присесть в транспорте. Понимаешь, Лесли.– Он вздохнул и вдруг стал очень серьезен.– Если ты выйдешь за меня – все же выйдешь – не ради чего бы то ни было, а потому, что правда хочешь, и останешься рядом, ты никогда не получишь той жизни, какая у тебя будет с другим мужчиной. И меня это беспокоит.

– Вик.– Я неловко покачала головой, но он остановил меня жестом.

– Нет. Меня никогда не посчитают порядочным человеком. В чужих глазах такие как я – всегда нечто между необразованным дикарем и получеловеком, пытающимся прикинуться тут своим. Мы бесправный народ. И дети наши будут такими же.

Он смолк и отвернулся, и я не решилась ничего сказать. Мы долго сидели обнявшись. Я лишь молча поглаживала его шею, стараясь сглотнуть вставший в горле ком. Я понимала, почему он рассказал мне все это. Он пережил последствия такой же травли сам, лично, совсем недавно. Он видел всю эту жестокость, он знал, что его считали отбросом только потому, что ненавидели его народ. Он все еще был там, среди тех горящих трейлеров, он слышал крики заживо сожженных людей, и клянусь, я могла почувствовать запах дыма и гари.