Некоторое время мы молчали, но я видела, как он беспокоился. Перебирая подол платья в пальцах, я думала о том, что сейчас все по-настоящему и наконец-то правильно. Сомнений во мне нет, и я не хочу больше замуж за него, чтобы спастись.

Разве чтобы спасти нас двоих от необходимости жить друг без друга. Вик снова кашлянул и, пока я молчала, быстро сказал:

– В июне пойдет снег. Миссис Клайд вступилась за меня на церемонии. Вот это ничего себе.

– Вот это ничего себе,– эхом откликнулась я и добавила: – А та женщина? Неужели она сказала правду? Про твой… про то, как все было раньше с такими как ты?

Пол был засыпан стружкой. В большое окно, которое, если отвести в сторону, легко служило еще и дверью, мягко светил фонарь со двора. Тепло пахло деревом. Брусок в крепких длинных пальцах Вика, объятый его ладонью, обретал силуэт под лезвием ножа. Погруженный в процесс, он не сразу ответил и лишь пожал плечами, скривив рот. Глаз от бруса он не отрывал:

– В девяносто седьмом я пошел в школу вроде бы? Ну да. Так вот. Мне тогда было запрещено пить из общего фонтанчика. В других школах для таких как я были отдельные какие-то места, но… индейских детей в Скарборо и так немного водилось, так что.

– Чего?– недоверчиво рассмеялась я.

Вик усмехнулся:

– Я должен был жить в резервации, а не здесь. Просто Адсила не желала покидать землю, и прежде, до того, как… был пожар, некоторые из чероки тоже оставались в Скарборо.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул, указав в мою сторону ножом.

– Но я ей благодарен. Со своим характером в резервации я вряд ли дожил бы до тридцати. Я бы не выдержал. Спился бы. Угодил бы в тюрьму. Или повесился. Чем не вариант.

– Не вариант,– тихо ответила я, с ужасом думая о том, что Вик мог бы все это с собой сделать. Добровольно. Пусть и подтолкнутый обществом, но сам.

– Нас не особо любят другие американцы, Лесли.– Он снова начал снимать с бруса стружку за стружкой.– Если ты не заметила. Эта история длится очень давно; мы для них – люди третьего сорта. Слышала ли ты об исправительных индейских школах?

Я пожала плечами. Да, конечно, мы проходили это на уроках истории, но не слишком подробно.

– Их девиз был: убей в ребенке индейца и спаси человека.

– Да ты шутишь,– вымолвила я, холодея.– Вик, это чудовищно.

Он хмыкнул, качнув головой, и тихо продолжил резать дальше. Стружки падали кудрями по его пальцам на дощатый пол. Я чувствовала, он что-то недоговаривает.

– Ох, чикала,– сказал он ласково и поднял на меня взгляд.

При слабом свете на бронзовом лице глаза казались светлыми безднами. Вздохнув, Вик отложил в сторону поделку и, опустив ноги, похлопал себя по колену, молча приглашая меня устроиться у себя на руках. Дважды звать не пришлось.

Я одернула летнее платье и умостилась у него на коленях. Если и говорить о чем-то неприятном, решила я, довольно жмурясь, то только так. Положив щеку ему на плечо, кивнула:

– Продолжай.

Он дернул головой, но я мягко заверила:

– Нет, я хочу это знать. Правда.

– Детка… Понимаешь, сначала нас хотели полностью насильственно интегрировать в общество; как бы переделать под себя. В конце девятнадцатого века такой подход придумал один англичанин, офицер Ричард Генри Пратт. Прежде он воевал в индейских войнах. Он полагал, что единственный шанс выжить для индейцев – научиться всему, что должен знать… цивилизованный человек.

Меня передернуло. Стиснув его рубашку в пальцах, я крепче прижалась к Вику.