Лихорадочно залетаю в хижину. Оглядываю пространство: старый узкий диван у стены, стол, две табуретки, гора тряпок в углу, дровяная печь. Пахнет сыростью, плесенью, пылью и моей неминуемой смертью.

Бросаюсь в угол между ржавой мойкой и деревянной тумбой с толстым слоем пыли. Под ногами ледяные шершавые доски с щелями, между которых просачивается холод. Словно внизу живет кто-то очень голодный и страшный и дышит мне прямо в ноги.

– Вот так ночка, да? – говорит мужчина, захлопнув дверь. Маленькое пространство погружается во мрак, но в следующую секунду загорается маленькая желтая лампочка над столом. Она болтается и издает пугающий скрип. – Не знаю, как ты, а я чертовски устал.

Он снимает огромную черную куртку и бросает её на диван. Подходит к печи и поджигает смятую бумагу между подготовленными дровами.

– Ты замерзла, да? – смотрит на меня сверху вниз, и я начинаю дрожать ещё сильнее. Печь постепенно разгорается. – Боишься меня? У тебя такие грязные ноги. В туфельках ведь не побегаешь особо, правда? Знаешь, а это даже смешно. Ты будто всё такая же замарашка, как и тогда. Ладно, – вздыхает и подходит к куче тряпок. – Дам тебе что-нибудь. Всё-таки я не предупреждал тебя о путешествии и рекомендаций по гардеробу не давал. Да и ты приехала сюда прямо с бала!

Выбрав одежду, он приближается ко мне, а я вжимаюсь в стену до предела. Доски скрипят под ним, я чувствую, как они прогибаются.

– Обуви нет. Но ты можешь надеть это, – показывает мне разные шерстяные носки для очень длинной стопы. Он почти смеется. – Я могу сам тебя одеть, Адель. Хочешь? Я сниму с тебя это платье и то, что под ним, а потом наряжу в эти старые лохмотья. Хочешь так?

От слез, стекающих по шее, мне ещё холоднее. Жмурясь от страха, отрицательно качаю головой.

– Ну ладно. Я сейчас добрый. Я освобожу твои руки, чтобы ты оделась. Но если вздумаешь что-нибудь сделать, попробуешь сбежать или, – смеется он, – да что угодно, что может мне не понравиться, и я их с радостью отрублю топором. Вот этим, – говорит он и показывает на топор, что висит на стене. – Рубить я люблю, – улыбается. – Поняла меня?

Киваю и не могу остановиться.

Вынув из-за пояса нож, он разрезает скотч и хомут. Я с трудом могу пошевелить затекшими руками.

– Я схожу отлить. Не успеешь переодеться к моему возвращению – останешься в том, в чем есть. И помни о нашей договоренности. Не подрывай мое доверие.

* * *

На мне огромный мужской серый свитер, дырявые штаны и вязаные носки, больше смахивающие на гольфы. Прижимая колени к груди, я сижу всё в том же углу на собственном платье, которым прикрыла щели в полу, а мой мучитель вливает в себя вторую банку пива. Его пристальный взгляд, сотканный из заледеневшего стекла и острых бритв, действует на меня, как обезболивающее с легким эффектом паралича: я не чувствую боли в ноге и ладони и, кажется, в эти бесконечные минуты молчания и подстерегающей меня страшной гибели мне всё равно на состояние Аверьяна. Жив он или мертв – для меня уже значения не имеет. И это чертовски страшно.

– Ты не помнишь меня? – вдруг спрашивает мой кошмар наяву. Отрицательно качаю головой. Мой рот всё ещё заклеен скотчем, но даже будь иначе, я бы не осмелилась ответить. – Значит, это правда: человеческий мозг – непостижимая вселенная. Я это в одной книге вычитал. Внутри нас находится целый компьютер с миллиардами программ, некоторые из которых невозможно взломать даже самому опытному мозгоправу. Гипнозы всякие, практики – полная хрень. Знаешь, у меня было много свободного времени. Целых четырнадцать лет, – усмехается он и достает из кармана куртки, что лежит рядом, пачку сигарет. Закурив, он выпускает густое облако дыма. – Всякого начитался. Полюбил это дело, между прочим. А ты? Любишь читать книги?

Коротко киваю.

– Ну да. Что-нибудь о любви, я угадал?

Его лицо озаряется внезапной радостью, будто он в шаге от выигрыша в лотерею.

Я снова киваю.

– Это и понятно. Ты слишком сентиментальная и нежная натура, чтобы интересоваться литературой, в которой преобладает жестокость и кровопролитие.

Затянувшись сигаретой, он снова пристально смотрит на меня.

– А вот я обожаю детективы. Но не такие, где милая старушенция в очках и розовом халате расследует исчезновение своей любимой маленькой собачонки, которой свернули шею уставшие от постоянного лая соседи. И это дерьмо ещё книгой называют!

Что он вообще несет? Я не понимаю!