Мне так смешно, что я закашливаюсь. Я бы многое отдал, чтобы увидеть потекшую от ужаса неизбежности рожу Богдана, когда ему показали то видео. Я расцелую Тома. Я подарю ему тачку, о которой он мечтал всю свою жизнь, потому что именно он избавил меня и мою семью от этой мрази с больной головой!

– Богдан сядет надолго, – говорю, сотрясаясь не то от радости, не то от холода, не то от физической усталости. – Он сгниет за решеткой за то, что сделал. Его уже допросили? – смотрю на отца. – Что говорит? Отрицает, наверное, да? Изображает милого и доброго сыночка, который и мухи не обидит, да? Что ты молчишь? Расскажи мне о ходе дела!

Отец издает тихий и терпеливый вздох, после чего садится на стул. Он опускает локти на колени, несколько секунд молча смотрит на свои сцепленные руки и только потом говорит:

– Дарина не в себе. Богдан внушил ей, что ты тайно влюблен в нее, но пока не можешь ничего сделать, потому что женат. Она добавляла в твои напитки наркотики, которые давал ей Богдан под предлогом «любовного зелья». В тот вечер, когда ты уснул в студии, она подмешала снотворное: услышала, как ты звонишь Адель и говоришь, что вернешься домой пораньше. Она сказала, что разозлилась и вместо одной таблетки добавила три. Она провела несколько часов у твоей машины, хотела убедиться, что ты действительно остался в студии. Ей это так понравилось, что она растолкла ещё несколько таблеток… На всякий случай.

– Вот же сука.

– Этот случай произошел на следующий день, когда вы с Адель отправились за город. Ей написал Богдан, сообщил, где вы. Она приехала, увидела вас и снова разозлилась, а потом плеснула в бокал, из которого ты пил, снотворное. Но сделала она это, когда ты остался за столиком один.

– Не может быть. Я бы увидел.

– Ты не заметил, потому что это был бокал Богдана. Он знал, что ты выпьешь его вино, и за несколько минут до Дарины добавил туда наркотики. Его девушка Вика, точнее, Анастасия, подтвердила это. Только она не знала, что это были наркотики.

– Ну да. Наверное, думала, витамины.

– Она актриса, – разочарованно признает отец. – Богдан платил ей и обещал купить роль в большом кино, если она притворится его девушкой, чтобы…чтобы Адель…

– Я знал это, – перебиваю.

Мои суставы стонут от боли, кожа раздражена и горит изнутри, но как же я счастлив сейчас. Наконец, правда восторжествовала и все маски сорваны!

– Настя, значит, – говорю сквозь оскалившуюся улыбку. – А ведь я говорил. Я говорил.

В палату возвращается мама. Сгорбленная и раздосадованная, она медленно подходит к отцу и опускает руки на спинку стула.

– Ну, как, мама? – спрашиваю. – Хорошо повеселилась на свадьбе родителей того, кто «исправился», кто «уже не такой, каким был раньше»? В прошлый раз он чуть не убил Адель, – мама всхлипывает, – а в этот раз ему почти удалось отправить на тот свет меня. Надеюсь, через пару месяцев ты не будешь снова петь ему дифирамбы на пару с Адель, восхваляя его золотые ручонки, которыми он будет штопать штаны и рубашки на нарах для бренда модной одежды, которую продает его тупая мамаша? А ведь я говорил вам, – закипаю от злости и боли, – говорил, что он играет с нами, но вы ведь у нас вечные спасители, святые люди, верящие в силу добра!

– Ты не говорил нам ничего! – вспыхивает мама. – О твоем отношении к Богдану мы узнали только на прошлой неделе от Адель!

– Я не говорил? Это я не говорил, мама? А может, это вы не слышали, потому что в ушах только и звенел проклятый свадебный марш?! Натанцевались, надеюсь? Поймала букет невесты, а? А то ведь это у вас сейчас модно!

– Аверьян, хватит, – вмешивается отец, но его голос ни капельки не изменился. – Мы все на нервах. Особенно ты.

– И с чего бы это, правда? Мне же так клево сейчас: дрожу, как столетний дед, встать не могу с этой гребаной кровати и чувствую, как каждая кость во мне буквально разламывается! А вы на свадьбе гуляете! Любимая подружка замуж выходит!

– Аверьян, – всхлипывает мама, – всё было не так!

– Адель поэтому не решается сюда войти? Ей стыдно теперь смотреть мне в глаза? Я ведь был прав. Абсолютно во всем, но…

В груди резко становится больно. Голоса в голове… Их так много и все говорят одновременно.

«Тогда какого же черта мы пошли на этот проклятый ужин?! Мы могли остаться здесь, и всё было бы хорошо, но тебе захотелось подразнить Богдана, поиздеваться над ним, ведь ты прекрасно знаешь, что он продолжает чувствовать себя виноватым и из-за этого молча и терпеливо выносить все те гадости, что ты позволяешь себе!»

«Я не хочу их видеть. Прогони их отсюда, сейчас же! И я не выйду отсюда, пока мой сын не поправится! Лучше делайте свою работу! Найдите нашу дочь!»

«Я уже ничего не хочу. Мне достаточно того, что вчера я чуть с ума не сошла от ужаса, когда увидела тебя лежащим на полу и не понимала, что с тобой происходит!»

«Ничего-ничего, это скоро пройдет. Первые часы после пробуждения – самые тяжелые. Потом будет легче».