– Вроде бы все Осенние Девы живут в этом домике, – ответил я, пристально ее разглядывая. – Ты чувствуешь с ним связь?

– Я чувствую, что сам воздух меня как будто обнимает. – Нина обхватила себя за плечи. – Это странно.

Из сеней, кряхтя и поскрипывая, притопала кошка. Откуда, интересно, она взялась? Ее точно не было тут раньше. Я присел на корточки и заглянул в желтые глаза. Грудка и бока у нее не шевелились, зрачки застыли. Не похоже на живое существо…

Тут меня осенило: когда-то Вера носилась с кошкой, которую заморозила. Я тогда отправил ее к маме. А мама не могла никого оживить. Разве что сделать вид.

– Тебя сотворила мама? – тихо спросил я.

Вертикальные зрачки не двигались. Я помахал перед кошкой рукой. Никакого эффекта.

– Слушай, может, в этих склянках есть что-то для Джека? – Нина привстала на цыпочки, водя рукой по самодельной деревянной полке.

Я не отводил взгляд от мертвой кошки.

– Похоже, все, что здесь есть, не предназначено для живых.

Нина обернулась.

– А для кого?

Я выпрямился, невольно вспоминая: на том самом месте, где я стоял, не так давно топтался другой мужчина, ниже и шире в плечах. Он носил спортивные костюмы и огромный крест на шее. И сколько бы мама ни прогоняла его, всегда возвращался…

– Не трогай его, Спартак! Как мальчику жить потом с такой дырой?! Она же не затянется!

– Он мертвый, ты не видишь, что ли? Он не оживет. Надо отпеть его! Закопать, как положено. Столько лежит здесь, это же богопротивное…

– Я сказала, оставь!

Шрам на предплечье дернуло. Рука сама потянулась туда, где когда-то красовался черный дракон, а еще раньше – круглые следы от ожогов. Теперь на их месте был уродливый бело-розовый кратер с рваными краями – после воскрешения рана заживала долго и дико болела. Нельзя было ее трогать, нельзя мочить. Только рассматривать, как едва прикрытое красное мясо потихоньку затягивается обрывками кожи.

Нина подошла ко мне с пучком трав в сжатом кулаке и скептически оглядела.

– Ты сейчас в обморок грохнешься.

Я заставил себя мягко улыбнуться.

– Спасибо за заботу. Со мной все в порядке. Пойдем?

Вот оно. Если Нина сможет просто так уйти…

– А как же Джек?

– Что-нибудь придумаем. Ты можешь отсюда выйти?

– Ну, если я не приросла к месту…

Света в избушке осталось совсем мало, но его хватило, чтобы заметить задорные огоньки в ее глазах.

Я первым вышел на улицу. В лесу уже совсем стемнело. Луны на небе не было, вокруг стояла сплошная темень.

Нина появилась через секунду.

– А как же кошка? Она останется здесь?

– Она не живая.

– В смысле?

– В смысле мертвая. – Я спустился по ступеням. Под ботинком скрипнула скользкая корка снега. – Темно уже. Тебя проводить? Родители волноваться не будут?

Нина поравнялась со мной. Было так темно, что я угадывал ее местоположение только по шуршанию одежды и осторожным шагам.

– Не-а, я одна живу. Ну как, одна. С сестрой, но она у парня тусит. Родители за городом.

– Ясно.

По дороге к станции я подсвечивал путь фонариком из телефона. Руку грела маленькая ладонь. Я пытался вспомнить, какие руки были у мамы. Помнил, что красивые, с длинными овальными ногтями и вечно исколотыми пальцами. А вот теплые или холодные…

– Я ведь смогу отдать силу? – спросила Нина, когда мы вышли к фонарям и дорожке.

– Сможешь.

– А что для этого нужно сделать?

– Пока не знаю, – задумчиво ответил я. – Но постараюсь узнать.

А еще я постараюсь узнать, могла ли мама не жить в этом злосчастном домике.

Проводив Нину до подъезда и пообещав написать о состоянии Джека, как только приеду домой, я тихо позвал:

– Лестер?

«Да, моя пуговка?» – тут же отозвался голос в голове.

– Ты можешь ответить на один вопрос?

Послышалось насмешливое хихиканье.

«Откуда я знаю, мой мальчик? Сначала задай, потом посмотрим. Только лучше вживую. Мне как раз нужна твоя помощь…»

Я вгляделся в россыпь белеющих у подъезда березок. Если у мамы был выбор, значит, она отдала меня по доброй воле. А если нет…

Натянув шапку на уши, я зашагал к метро.

* * *

Вечернюю тренировку пришлось отменить. Я собирался сперва заехать к Джеку, но Лестер настаивал: дело срочное. Поразмыслив, что корм и вода у Джека есть, а гуляли мы в два, я поехал по адресу, который прямо в голове продиктовал мне Лестер.

Домофон не работал, на пятом этаже было тихо. Не успел я позвонить в дверь квартиры номер тридцать два, как та беззвучно отворилась, и в проеме показался измученный Лестер. Белые волосы его были взлохмачены, шелковый платок перекрутился на шее, один рукав рубашки был закатан к локтю, другой опущен. Он прижимал к себе запеленутый сверток. Приглядевшись, я рассмотрел в отверстии крошечное лицо и щелки сомкнутых век. Лестер приставил палец к губам и кивком пригласил меня внутрь.