– У медицинского центра.

В трубке хлопнула дверь.

– Что у тебя случилось?

– Ничего. – Я закашлялась, раздирая себе горло еще больше.

– Оно и слышно.

– Знаешь, что!..

– Скинь мне свое местоположение в Ватсапе.

Я хотела сказать, что у меня действительно ничего не случилось. И спасать меня не нужно. А встретиться мы можем и потом. Но правда состояла в том, что я даже не могла встать с этой чертовой оградки, а опер наверняка что-то пронюхал.

И еще у меня разряжался телефон.

– Вера, – настойчиво позвал Антон.

– Я…

– Двадцать три года уже Вера, я помню, – сказал он устало, и мне на секунду показалось, что кто-то обнял меня со спины. – Скинешь свое местоположение, пожалуйста?

Я молча наблюдала, как двое рослых мужчин в медицинской форме поверх черных курток идут к подъезду, откуда я только что вышла.

– Да.

* * *

К тому моменту, как Антон приехал, я успела перебраться на скамейку во внутреннем дворике пятиэтажки, где находился медцентр. На его повторный вопрос «что случилось?» ответила, что с утра ужасно разболелся живот, и пришлось идти к врачу.

– А потом? – Антон стоял надо мной, сложив руки на груди, и задумчиво оглядывал, словно оценивая, насколько мне плохо.

– А потом у него остановилось сердце, – глухо ответила я. – Но почти сразу снова запустилось. Это недоразумение.

– Недоразумение, – повторил Антон и замолчал. Я тоже молчала. – Живот еще болит?

Я кивнула.

– Отвезти тебя к Петровичу?

– Угу.

– Встать можешь?

Я снова кивнула и осталась на месте.

В поле зрения возникла раскрытая широкая ладонь с узором поблекших шрамов. Сколько раз эта рука вытаскивала меня в реальность, крепко и одновременно бережно обхватывая пальцы. С того раза Антон никогда не брал меня за запястье.

Я на секунду зажмурилась, отчетливо произнеся про себя «этого не повторится», – и, вложив руку в раскрытую ладонь, позволила себя поднять.

Джип был припаркован там, где еще десять минут назад стояла скорая. На заднем сиденье примостилось детское кресло с кучей игрушек. Под потолком у зеркала заднего вида болтался розовый слоник с вытянутым хоботком.

Антон дождался, пока я заберусь, и мягко тронулся с места.

– Что спрашивал опер? – не отрывая глаз от дороги, спросил он.

Я похлопала себя по карманам куртки в поисках сигарет. Одну успела выкурить на лавке, но хотелось еще.

– В машине не курить, – жестко велел Антон.

– Я окно открою.

– Двадцать минут потерпеть не можешь?

Сигарета шлепнулась мне на колени. Чертыхнувшись, я подняла ее и сдула несуществующие пылинки. Захватила фильтр губами.

Антон поправил навигатор.

– Двадцать минут потер…

– Антон.

Дорогу нам преградил очередной светофор – тормознув, Антон повернул голову.

– Что?

Выглядел он неважно: под глазами темнели круги, на щеках серебрилась щетина, как будто он не то что забыл, а даже не думал больше бриться.

Я вынула сигарету изо рта и тихо и отчетливо сказала:

– Я покурю.

А ты больше никогда не скажешь, чтобы я терпела.

Антон мрачно разглядывал мое лицо. Губы. Шею. В памяти ожило еще одно воспоминание, но я затолкала его подальше.

Не сейчас. Не здесь.

Так ничего и не сказав, он отвернулся к дороге и плавно тронул джип с места, когда загорелся зеленый. Я опустила стекло и, прикрыв ладонью мечущийся огонек, зажгла фильтр.

– Опер спрашивал, в каких отношениях мы были с Аскольдом, – выпустив дым в окно, сказала я. – Спрашивал, что он подумал бы о моей измене. Зачем переписал на меня квартиру. И кому могло понадобиться украсть его труп.

Антон нахмурился.

– И кому же?

– Мне, – просто ответила я. – Это я его украла.

Опель перед нами отчаянно засигналил, когда джип чуть не поцеловал его в бампер.

* * *

– Вот я знал, что ты рано или поздно ко мне пожалуешь! Прямо ни капельки не сомневался. – Петрович мял мой живот узловатыми пальцами в эластичных перчатках.

Я лежала на застеленной кушетке, которая до сих пор иногда снилась мне в кошмарах – в них Антон истекал кровью прямо у меня на руках, и я кричала, чтобы он не вздумал умирать.

От надавливаний на живот выпитая вода настойчиво просилась наружу, но прерывать третьего врача за сутки я боялась. Должен же уже хоть кто-то назначить мне лечение.

– Это ж надо так себя довести, – кряхтел Петрович. – Одна кожа да кости. Как из Бухенвальда, ей-богу! Тоха бы такого точно не допустил. А я говорил, говорил ему… Девку одну оставил, и пожалста. – Он надавил там, где боль была особенно сильной, и я молча дернулась. – Я понять не могу, как тебя не приняли с таким приступом?

– Сказали, с гастритом не кладут, – безнадежно прокомментировала я.