Запах от миски шел слабый, пахло овощным отваром и, кажется, курицей. Жидкая похлебка. Я не ела с самого утра прошлого дня — с той чашки кофе, выпитой в спешке. Желудок свело голодным спазмом, вполне реальным и болезненным. Это тело было живым, и оно требовало своего.

— Можешь идти, — бросила я, не глядя на нее.

Мне нужно было остаться одной, чтобы поесть. Я не была уверена, что смогу удержать маску отстраненной герцогини, когда буду жадно глотать эту незамысловатую еду.

Девушка снова испарилась.

Я взяла ложку. Она была деревянной. Я ела. Бульон был почти безвкусным, но горячим. Хлеб — черствым. Но это была еда. Каждый глоток, каждый кусок хлеба возвращал меня в реальность, привязывал к этому чужому телу, к этой чужой жизни. С каждой ложкой бульона таяла надежда на то, что я проснусь в своей постели от звука будильника. Это не сон. Это не кома. Это — моя новая, кошмарная действительность.

Когда с едой было покончено, я почувствовала себя лучше. Тепло от камина и горячей похлебки разогнало кровь. Дышать стало чуть легче, хотя корсет по-прежнему казался орудием пытки. Я встала. Ноги, непривычные к длинной и тяжелой юбке, запутались в ткани. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы приспособиться.

Я подошла к туалетному столику, на котором стоял медный таз для умывания и кувшин, принесенный Линой. Рядом, в тяжелой раме из потускневшего серебра, стояло зеркало. Я смотрела на него несколько долгих мгновений, собираясь с духом. Мне нужно было увидеть ее. Увидеть себя.

Наконец, я подняла глаза.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. И она была ошеломительно красива той холодной, почти хищной красотой, от которой у одних захватывает дух, а другие съеживаются в страхе. Длинные, как вороново крыло, волосы были собраны в сложную прическу, но несколько прядей выбились, обрамляя высоколобое, аристократически бледное лицо. Огромные, чуть раскосые глаза цвета темного нефрита смотрели с надменным презрением. Тонкие, четко очерченные брови были слегка сведены к переносице, а полные, чувственные губы плотно сжаты. В этой женщине не было ни капли мягкости. Каждый изгиб, каждая линия ее лица говорили о гордыне, силе и глубоко запрятанной боли. Ей было двадцать шесть лет, но во взгляде зеленых глаз таилась вековая усталость.

Я видела не просто красивую оболочку. Я видела ее историю. Видела девочку, которую не любил отец. Видела девушку, которую насильно выдали замуж. Видела молодую мать, оплакивающую своего ребенка. И видела женщину, которая построила вокруг своего разбитого сердца ледяную стену, решив, что если любви ей не дано, то пусть будет хотя бы страх.

— Изабелла, — прошептала я, и губы незнакомки в зеркале дрогнули, повторив мое движение. — Что же ты натворила... И что мне теперь со всем этим делать?

Ответа не было.

Я плеснула в лицо ледяной водой из кувшина. Она обожгла кожу, окончательно приводя в чувство.

Нужно действовать. Системно. Шаг за шагом.

Первый шаг — исследование своей «зоны безопасности». Я начала методично осматривать комнату, которая, очевидно, была личными покоями герцогини: будуар, совмещенный со спальней. За ширмой в углу скрывалась огромная кровать под тяжелым балдахином. Постельное белье было из дорогого, но несвежего полотна. У кровати стояла тумбочка, на которой не было ничего, кроме оплывшего огарка свечи в бронзовом подсвечнике. Ни книг, ни личных вещей.

Я подошла к массивному гардеробу и открыла створки. Десятки платьев. Бархат, шелк, парча. Темные, насыщенные цвета: бордовый, иссиня-черный, темно-зеленый, фиолетовый. Ни одного светлого оттенка. Одежда воина, а не женщины. Броня, призванная внушать трепет и держать дистанцию. Платья были дорогими, но на некоторых я заметила следы не слишком умелой починки. Герцогство было бедным.

На туалетном столике стояла шкатулка из резной кости. Внутри, на вытертом бархате, лежали украшения. Тяжелые ожерелья, перстни, серьги. Камни были крупными, драгоценными, но дизайн — холодным и строгим. Ни одной изящной, легкомысленной безделушки. Все это было не для красоты. Это были символы власти. Демонстрация статуса.

Дальше был письменный стол. Я с надеждой выдвинула ящик, ожидая найти дневник, письма, хоть что-то личное. Тщетно. Только стопка счетов, несколько прошений от вассалов, помеченных презрительной резолюцией «Отказать», и гербовая печать. Изабелла не доверяла свои мысли бумаге. Или у нее просто не было мыслей, которыми хотелось бы поделиться.

Я подошла к окну. Оно было узким, как бойница, и выходило во внутренний двор. Картина была удручающей. Серые, поросшие мхом стены, потрескавшиеся плиты двора, на которых зеленели сорняки. У стены стояла одинокая телега со сломанным колесом. Промозглый ветер гонял по земле клочки сена и прошлогодние листья. Ни души. Замок казался вымершим. И над всем этим нависало низкое, свинцовое небо. Вороний Утес. Название подходило этому месту как нельзя лучше.