— Кто утверждал сокращение топлива? — спросила она.

Оствер посмотрел в книгу.

— Леди Селеста рекомендовала, я исполнил.

— Кайрен видел?

— Сводную запись, миледи.

— Где написано не «в детской холодно», а «снижены расходы северного крыла»?

Оствер молчал.

— Я спросила.

— Да, миледи.

Ровена у двери сжала руки.

Арина перевернула страницу.

— Одежда из запасов. Почему не шили новую?

— Было распоряжение не подчеркивать положение мальчика до решения совета.

— До какого совета? Это тянулось не одну неделю.

— Решения откладывались.

— А ребёнок всё это время рос, Оствер. Вы заметили?

Управляющий покраснел не от стыда, скорее от раздражения, что его поймали на простой вещи, которую нельзя спрятать за формулировкой.

— Я исполнял распоряжения дома.

— Дом — это удобное слово, когда не хочется называть имена.

Он склонил голову.

— Миледи.

Она отложила перо, пока не сломала его.

— Ровена, позови Мину. И Брана с кухни. По одному. Не как допрос. Просто разговор.

— Да, миледи.

Оствер напрягся.

— Миледи, слуги могут преувеличивать из страха.

— Прекрасно. Тогда вы посидите и послушаете, как именно страх умеет преувеличивать пустую тарелку.

Первой пришла Мина. Бледная, с красными от волнения глазами. Сначала она отвечала односложно, всё время косилась на Оствера. Арина поняла это и указала управляющему на дверь.

— Но, миледи, книги…

— Не убегут. А вот правда при вас почему-то хромает.

Когда Оствер вышел, Мина заговорила. Тихо, сбивчиво, путаясь, но заговорила. О том, как подносы в северное крыло собирали последними. Как Ноэль однажды вернул почти нетронутую еду, потому что в коридоре Селеста сказала, что «привычка брать лишнее выдаёт низкую кровь». Как мальчик перестал просить добавку. Как Мина тайком оставляла у него на подоконнике яблоки, а потом боялась, что за это накажут и её, и его.

— Почему ты молчала? — спросила Арина, но без резкости.

Мина заплакала беззвучно, плечами.

— Я боялась, миледи. И думала… вы ведь тогда сами не любили, когда о нём говорили.

Арина опустила взгляд на исписанный лист.

Вот она, цена чужого тела. Каждый раз, когда кто-то говорил «вы», в неё попадала вина, которую она не совершала, но которой пользовалась прежняя Элира. И отмахнуться было нельзя. Для этих людей лицо было тем же. Голос тот же. Положение то же.

— Теперь говори, — сказала Арина. — Даже если боишься.

Мина кивнула.

Бран оказался прямее. Он мял колпак в руках и честно признался, что на кухне все знали: Ноэлю нельзя подавать лучшее.

— Кто сказал?

— Управляющий передал, миледи. А ему, говорили, леди Селеста велела. Чтобы мальчик не привыкал к месту, которое ему могут не оставить.

Арина записала. На этот раз без кляксы.

К вечеру у неё болела спина, пальцы испачкались чернилами, а в голове гудело от цифр, имён и чужой осторожности. Она сидела в архивной комнате при канцелярии, окружённая стопками бумаг, и чувствовала себя не героиней, а усталой женщиной, которой очень хочется умыться, поесть и минут десять никого не спасать.

Дверь открылась без стука.

— Я просила не…

Она подняла глаза и осеклась.

Кайрен вошёл один. Без свиты, без стражи. В руке он держал свечу в тяжёлом подсвечнике, хотя в комнате и так горели настенные огни. Вид у него был не как у лорда после совета, а как у человека, который слишком долго стоял на краю собственной памяти.

— Оствер сказал, вы подняли половину хозяйства.

— Он преувеличивает. Треть. Половину я оставила на завтра.

Кайрен посмотрел на листы.

— Нашли?

— Да. Но не то, что можно красиво бросить на стол и сказать: вот доказательство. Там всё завёрнуто в правильные слова. Не жестокость, а экономия. Не унижение, а порядок. Не изгнание из дома, а передача под надзор. Бумаги очень воспитанные. Люди, которые за ними прячутся, не очень.

Он подошёл ближе и взял один лист.

Читал долго.

Арина смотрела на его лицо. На нём не было вспышки ярости. И от этого стало тревожнее. Ярость была бы проще. А в Кайрене сейчас что-то оседало тяжёлым пеплом.

— Я видел сводки, — сказал он.

— Знаю.

— Но не это.

— Тоже знаю.

— Это не оправдание.

— Нет.

Он поднял на неё глаза. Видимо, ожидал, что она добавит что-то острое. Она могла. Очень хотела. Но усталость иногда делала её честнее злости.

— Я не знаю, каково вам это читать, — сказала Арина. — Но Ноэлю было хуже это проживать.

Кайрен закрыл глаза.

— Мира говорила, что я слишком верю тишине.

Имя легло между ними осторожно.

Арина не пошевелилась.

— Мать Ноэля?

— Да.

Он поставил подсвечник на край стола.

— Она умерла не так, как записано в родовой книге.

Арина медленно выпрямилась.

— Там записано иначе?