Доверие ко мне, которое я вижу в его глазах, останавливает мои слова. В сочетании с взглядом Элеаноры, когда она говорила, как сильно верит в меня. Мой дедушка, с большей деловой хваткой в мизинце, чем у большинства людей во всем теле.

— Не возвращайся в «Позолоченную комнату», — вырывается у меня.

Глаза Тристана расширяются.

— О чем ты говоришь?

Я делаю шаг назад от него.

— Тристан, ты стоишь гораздо больше, чем тот, кто хочет тебя только из-за твоего тела или денег. Чем что-то, что только на одну ночь.

Его челюсть работает, и он отстраняется от меня, опираясь руками на край стола.

— Ты... ты хочешь, чтобы я начал нормально встречаться?

Эти слова заставляют мои глаза гореть слезами.

— Нет. Да. Я не знаю, но я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья.

— И ты тоже, — говорит он мне, голос хриплый. — Больше, чем кто-либо. Но прости меня, Фредди, если я еще не на той стадии, где могу пожелать тебе счастливых свиданий.

Мое внимание сужается до мелких, различимых вещей. Несчастные морщины на его лице. То, как он сдерживается. Мои собственные чувства выходят из-под контроля.

И мне нужно уйти отсюда, прежде чем я потеряю собственную решимость, прося его смириться со мной вместо этого. С тем, чтобы позволить ему сдерживать меня, как он выразился. Но как я могу это сделать?

— Пока, Тристан, — говорю я. Мой голос срывается на его имени.

Его голос достигает меня, когда я открываю дверь из его офиса. На фоне нью-йоркских огней, льющихся через его окно, он выглядит как страж. Тихий хранитель, воин древности.

— Пока, Фредди, — бормочет он.

Дверь закрывается за мной с такой окончательностью, которая ранит, и я бегу по коридору к лифтам, этим ненавистным, проклятым штукам, и впервые думаю, что была бы рада, если бы они уронили меня на все тридцать четыре этажа вниз.

Твердая грудь останавливает меня, и я пошатываюсь назад, глядя на мужчину, который вышел из своего кабинета.

— О, простите.

Клайв держит мой локоть на секунду дольше, чтобы поддержать меня.

— Все в порядке, — говорит он, глаза расширяются, когда он видит слезы на моем лице. — Ты в порядке?

— Да, да, абсолютно. Просто... аллергия, — это звучит так же глупо вслух, как и в моей голове.

— Аллергия? — Клайв смотрит с меня на кабинет в конце коридора, на эти инкриминируемые буквы, выгравированные на дубовой двери. Его глаза расширяются. — А. Понял. Он тебя обидел?

Что?

— Нет, конечно нет. Мы обсуждали работу.

— Работу? — он отпускает меня и отступает, сужая глаза. — Ты работаешь в отделе стратегии, верно? Одна из младших стажеров. Ты организовывала то внезапное благодарственное мероприятие, которое он решил устроить.

Невозможно украдкой стереть слезы со щеки, поэтому я просто делаю это, вставляя стержень в свою сталь.

— Верно.

Клайв кивает.

— Интересно. И ты уверена, абсолютно уверена, что он тебя не обидел?

Странный вопрос. Так же, как и блеск в его глазах, блеск, который превращает мою грусть в дискомфорт. В моей голове формируются подозрения.

— Нет.

— Хорошо. Пришлось спросить.

— Я ухожу, — говорю я, проходя мимо него. — Доброй ночи, мистер Уилер.

Клайв кивает мне, взгляд задерживается.

— Доброй ночи, мисс...

— Фредерика Билсон.

— Фредерика Билсон, — повторяет он. — Верно. Тогда доброй ночи.



Я добираюсь домой без рыданий, но слезы жгут за глазами, как незваный гость или тот, кто врывается на вечеринку. Им хорошо в компании подозрений, которые вызвал Клайв, скручиваясь в страх в моем животе. Он сразу понял, что между мной и Тристаном что-то есть.

Моя рука дрожит, держа телефон. Я не могу говорить с ним. Не так скоро.

Еще нет.

И все же я работала для этой карьеры, и он тоже. Если мои подозрения верны... у меня нет другого выбора, кроме как быть профессионалом и терпеть.

Я набираю номер Тристана. Он поднимает трубку после пяти долгих гудков. Он вернулся на праздничную вечеринку? Или все еще в укрытой тишине своего офиса?

Неизвестно, но голос на другом конце усталый.

— Фредди... — бормочет он.

— Клайв видел меня, когда я выходила из твоего кабинета. Он видел меня и видел, что я... видел, что я плакала. Думаю, он сложил два и два.

Голос Тристана мгновенно становится собранным.

— Хорошо. Что заставляет тебя так думать?

Я расхаживаю по крошечному пространству своей квартиры.

— Он понял. Он спросил меня, обидел ли ты меня.

— Он спросил что?

— Он спросил это дважды.

Потрясение Тристана на другом конце провода глубоко. Мое, однако, нет. Я не могу молчать, пока подозрения вырываются из меня.

— Ты уверен, что он не крот?

— Конечно, уверен, — звучит ответ, но что-то в нем кажется рефлекторным. Заученным.