Хорошо, что Богдан спит. Стараясь не скрипеть половицами, несу его в детскую. Укладываю в кроватку из дубового массива с кружевным балдахином, который я с любовью расшила к выписке из роддома его именем.

Богдан.

Ребенок, данный мне Богом в самый страшный момент. Мой смысл жизни. Спит себе и не знать не знает, что прямо сейчас у меня рушится всё, что я считала незыблемым.

Неужели, Гриша мог такое сделать? Неужели они оба могли?..

Накрываю одеяльцем. Выскальзываю из комнаты. Секунду стою в коридоре, прижавшись лбом к прохладному косяку. Пытаюсь вдохнуть, но в груди такая тяжесть, будто чугунной плитой придавило.

Господи, пусть я ошиблась! Пусть перепутала!

Отталкиваясь от стены, на ватных ногах плетусь в кабинет мужа, к книжному шкафу во всю стену. Крайний стеллаж у двери – мой. Всё разложено по полочкам, ящикам, папкам, отсортировано по годам. Гриша вечно подкалывает: «У тебя порядок, как в генштабе». А я не могу иначе. Хаос в делах – хаос в голове.

Здесь у меня самое важное: свидетельства о рождении, браке, дипломы, военные билеты, медицинские карты... У каждого члена семьи своя цветная папка: синяя – Гриши, зеленая – Лешки, белая – моя, красная – Наташи. Для Богдана тоже есть, самая тонкая – желтая.

Сажусь на кожаный диван.

Пальцы дрожат, когда перебираю плотные картонные скоросшиватели. Вот она, Лешкина карта. Тяжелая, потрепанная. Сколько раз я носила её по поликлиникам в его детстве, сколько записей вклеивала. Открываю на первой странице, там, где личные данные, нахожу строчку, где указана группа крови.

Вторая положительная.

Закрываю глаза. Открываю снова. Перечитываю: группа крови – II (+).

Бросаю Лешкину папку на стол и хватаю другую – красную. Внутри – Наташины документы по беременности. Перед глазами всплывают воспоминания: первый осмотр, бесконечные анализы, обменная карта. Я всё это проходила с ней вместе. Это давало мне силы продолжать жить. Судорожно листаю страницы, почти выдирая их из скоросшивателя.

ФИО, полис, прописка.

Группа крови: II (+). Резус-фактор: положительный. И Богдан с четвертой.

Значит, не ошиблась.

Руки бессильно падают на стол. Опустошение накатывает ледяной водой.

Значит, Оводов, который всю жизнь учил сына чести и достоинству, который за ночь поседел после новости о пропаже нашего Лешки, за его спиной спал с Наташей...

От этой картины сводит скулы.

Господи, даже думать об этом тошно! Ком подкатывает к горлу, душит, не дает вздохнуть.

А ведь я её дочерью считала. Домой к нам позвала, жить оставила. А как иначе? Она же теперь – член семьи, внука нашего носит. Поила чаем с ромашкой, чтобы матка в тонус не приходила. Утешала её, когда она плакала по ночам. Видимо, не я одна...

Идиотка.

Неужели, я такая дура? В душе вою раненым зверем.

Громкий стук входной двери бьет по ушам. Вздрагиваю. Прихожая наполняется звуками: щелчок замка, стук полки обувницы, глухие тяжёлые шаги Оводова по деревянному полу.

- Ира, ты дома?

Голос у мужа зычный, командирский. Только такой должен быть у человека его должности.

- А кормить меня вообще будут? Мужик вообще-то с работы вернулся.

Мужик… Да, Оводов, от мужика в тебе разве что только слово…

Молчу, не двигаюсь. Тело не слушается. Оно будто налито свинцом. Это не я. Обычно я хожу быстро и легко, даже когда устаю. А сейчас прибита к этому дивану, как инвалид.

Из прихожей снова раздается звон ключей, тихий щелчок замка. Следом – цоканье каблуков, шуршание пакета – Наташа тоже вернулась. Наверное, купила что-то в магазине у дома.

- А, вот ты где, – басит Гриша, заглядывая в кабинет. – Ты что тут сидишь?

Проходит.

За ним – Наташа. Впивается в меня своими темными глазами.

- Мама, вы чего такая бледная? – спрашивает тревожно. – С Богдашей всё хорошо? Уснул?

- Всё хорошо, – с трудом в этом хрипе узнаю собственный голос. – Прививку сделали. Спит.

- Ну и славно, – Гриша кидает шинель на диван, не глядя на меня. – Так что с ужином?