Бережной стоит передо мной с искренним беспокойством, а я чувствую, как внутри поднимается горькая усмешка.

- Взрослые гораздо хуже переносят болезнь, чем дети, а Григорий Андреевич не привит, так что это разумная мера. Но Богдан уже идет на поправку.

Получается, он все эти дни ночевал на работе и просто придумал историю про болезнь ребёнка, чтобы не пришлось никому объяснять, почему он не может вернуться домой. Чтобы лицо сохранить.

И ведь никто не усомнился. Все приняли за чистую монету.

- Ну и слава Богу, – выдыхает Бережной. – А то мы тут переживали. Он у нас здесь ночевал, в гостевой комнате, на диване, значит. Разве ж это отдых в его положении? В наших условиях – сами знаете. Спину сорвет, а дальше-то... Э-э-э... – машет неопределенно рукой. – А вы, собственно, по какому делу?

- По личному, Егор. Очень нужно увидеть мужа, пустишь?

Щурится удивленно:

- Так нет его, Ирина Евгеньевна. В командировке ж, второй день как убыл.

Ах, Оводов...

Я кривлю губы в усмешке.

- В Казахстан, что ли, улетел?

Бережной теперь смотрит на меня с недоумением.

- В Казахстан? Ирина Евгеньевна, вы, наверное, перепутали что-то. В Казани он. Вопросы по материально-техническому снабжению решает.

- Ах да. Ну конечно. Казань. Перепутала, Егор Вадимыч. С этой ветрянкой, понимаешь ли....

Замполит явно не улавливает сарказма. Или отлично притворяется.

- Понимаю, конечно. Плохо, когда внуки болеют.

- Плохо. – соглашаюсь. – Что ж, спасибо, что предупредил, а то у Оводова вечно все совершенно секретно.

- Такая служба, - открыто улыбается Егор.

Я уже повернулась, чтобы пойти обратно, как меня окликнули:

- Ирина Евгеньевна, может, передать надо полковнику что?

- Не нужно, – отвечаю той сдержанной улыбкой, которая приклеилась ко мне за годы в гарнизоне. – Я сама.

Выхожу на улицу, и морозный воздух бьет в лицо. Стою на крыльце штаба, смотрю на военные машины у ворот, на солдат, чистящих плац.

Ветрянка, значит... Ну, ладно.

Достаю телефон – надо позвонить няне, предупредить, что скоро буду. Набираю номер.

Тамара Петровна, соседка из третьего дома, берет трубку сразу. И тут же начинает всхлипывать.

- Тамара Петровна? – настораживаюсь. – Что случилось? Что-то с Богданом?

- Ирина Евгеньевна, – голос у няни дрожит, – А я не знаю, что с Богданом.

- Что значит – не знаете? Тамара, где Богдан?

- Забрали его у меня, – она всхлипывает громче. – Меня рассчитали. Сказали, что я больше не нужна. И велели уйти, пока вы не вернулись.

- Кто сказал?! – сердце пропускает удар.

- Ну ваш этот... – не успевает договорить.

- Тамара Петровна! – кричу в трубку.

Трубка молчит.

Связь обрывается.

Срываюсь с места, попутно вызывая такси, и несусь к дому. Сердце колотится где-то в горле. Только этого не хватало! Только не Богдан!

Гриша вернулся! Конечно, вернулся. И решил забрать ребенка. Или сделать что похуже. Я знаю Оводова – если он что задумал, просто так не отступится. И если он решил отправить сына в детдом, он найдет способ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌Полиция. Опека. Суд.

Да и адвокатов он наймет получше моих.

Высаживают меня у въезда во двор, так быстрее. Бегу вдоль нашего дома и вдруг останавливаюсь, как вкопанная.

У детской площадки, прямо на скамейке, сидит... Виктор Сергеевич. А рядом – коляска.

В коляске сидит Богдан. Живой, здоровый, розовощекий. И улыбается. А Виктор машет перед ним музыкальным рулём, который сам же и купил вместе с остальными вещами неделю назад. Что-то говорит, улыбаясь.

Подхожу ближе, не веря своим глазам. Врач поднимает голову, замечает меня и улыбается еще шире.

- Смотри, Богданчик, наша бабушка пришла! А мы вот только вышли, воздухом решили подышать. Что дома-то сидеть, если уже здоров наш богатырь?