- А потом я узнала, что Наташа беременна. – каждое моё слово звучит, как выстрел. – И я решила, что Бог дал мне внука, чтобы я не сошла с ума от горя. Мой Богдан. Вы его видели – русый, голубоглазый, с ямочкой на подбородке. Он был моим спасением. А потом...
Голос срывается. Я заставляю себя проглотить этот колючий ком.
- ...потом оказалось, что он не внук мне. Что мой муж и невестка... – не могу произнести это слово. Слишком мерзко. – Что Богдан - их. А я нянчила его, растила, любила, как родного. И теперь, представляете, Наташа уехала, пропала, от нее остались только детские вещи, записка и… ребенок. Она бросила ребёнка. Своего собственного ребёнка. И теперь он у меня. И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, имею ли я право его любить. Имею ли я право его воспитывать. Он же не мой. А еще, девочки, я очень устала. Я такая одинокая, что иногда просто выть хочется, и выла бы, вот только стены в доме. Они тонкие, все услышат, - уже в голос рыдаю я.
Присаживаюсь на стул, прикрываю глаза. Внутри пустота. Страшная, высасывающая пустота. Потому что я впервые в жизни перед кем-то обнажила душу. Вывалила всё, что есть. И вдруг чувствую, как чьи-то руки обнимают меня за плечи. Даже не открывая глаз, узнаю Нюру. Пахнет от нее пирожками и мылом.
- А мы еще обижаемся, когда говорят, что мы, бабы – все дуры. – говорит она громко. – А кто мы, если не дуры? Всё на себе тащим, молчим, терпим. А потом ломаемся. Разве ж так можно?! Так нельзя, Ира. Человеку нужен человек. Нельзя одной.
- Ирина Евгеньевна, если с Богданом помощь какая нужна, вы только скажите, мы поможем, – Лена подходит, кладет руку мне на плечо. – Чем сможем. С ребенком посидим, с документами поможем, с продуктами. Не одни вы.
- У нас кого только не было, – Галя вытирает глаза платком. – И вдовы, и брошенные, и дети без отцов растут. Мы же всех их вытягивали. И вас вытянем.
Я смотрю на них и не верю. Пять лет в этом городе – и все пять лет держала дистанцию, считала, что мне никто не нужен. А они берут и ломают эту стену в один миг. Просто потому что я – женщина, и им – женщинам – больно смотреть на чужую боль.
- Спасибо, – шепчу. – Спасибо вам...
Впервые в жизни я отменяю созвон. Завтра. Нет там ничего важного, здесь, в кабинете, важнее. Сидим, пьем чай, говорим. Я рассказываю урывками – о Лешке, о Богдане. А они слушают и не перебивают. А потом они говорят – слушаю я. И наконец я не чувствую себя рядом с ними чужой.
Вернувшись домой, застаю Богдана в кроватке – он спит, укутанный в теплое одеяло. На кухне Виктор Сергеевич промывает бутылочку, в которой была смесь.
- Пришла уже? – улыбается. – Как дела?
- Лучше, – удивленно отвечаю и понимаю, что так и есть. – Намного лучше.
Он кивает, не спрашивая подробностей. Ставит передо мной чашку свежего чая и садится напротив. Мы пьем молча, глядя, как за окном падает снег.
- Виктор Сергеевич, – начинаю я, но в этот момент замок входной двери громко щелкает.
Я вздрагиваю, потому что ключ есть только у меня и у Гриши. И шаги тяжелые в прихожей тоже Гришины.
Выхожу к нему, заслоняя проход на кухню. Оводов стоит в коридоре, вся шинель в снегу, лицо перекошено от злости.
- Ты подала на развод? – рычит вместо приветствия. В руке – лист бумаги, который он машет передо мной. Распечатка с Госуслуг, наверное.
- Да, – спокойно отвечаю. – Подала.
- Охренела?! – он швыряет лист на пол, делает шаг ко мне. – Я такое не подпишу!
- Подпишешь. Или через суд разведусь. А тебе скандал не нужен, Гриш. Ты же о репутации думаешь. Или уже нет?
Он багровеет, сжимая челюсть до скрипа.
- Имущество делить надумала? – цедит сквозь зубы.
- Конечно. А ты что думал? Возьму всё, что мне по закону полагается. И свою долю от квартиры на юге, что по военной ипотеке брали, и машину поделим. И все счета в банке. И что в этой квартире тоже. Всё, что совместно нажили за эти тридцать пять лет, Гриш. Я ничего не забыла?
- Забыла, – он криво усмехается. – Есть кое-что в этой квартире, что к совместно нажитому не относится. И я его не отдам.
- И что же?
Он наклоняется ближе, дышит мне в лицо.
- Сын мой. Богдан.