- Ты сам сказал, Гриша, – в груди холодеет. – У тебя один сын был. Алексей.

Секунду, другую молчит, сверлит меня взглядом. Потом выпрямляется, отступает на шаг и начинает хохотать.

- Думала, ты у меня его заберешь? – страшно. Даже жутко. – Имущество, значит, поделим, ребенка себе заберешь, а я здесь один прозябать буду? Анапу, бля, захотела? Тепло, юг? Нет, Ира. Не бывать этому. Я так не согласен.

- Чего ты хочешь?

- Хочу, чтобы всё было, как мы и планировали, Ира, – шипит. – Мне вот-вот повышение дадут, а там пару лет - и пенсия. Переедем в Анапу. Так уж и быть, возьмем Богдана с собой. Но при условии, что ты заявление отзовешь, и мы наконец разрешим это недоразумение. – он смотрит на меня безумными глазами. – А если нет, то Богдана больше не увидишь.

- Что ты такое говоришь? – у меня подкашиваются ноги.

- Я откажусь от него, – говорит это с ледяным спокойствием, но я его слишком хорошо знаю, чтобы купиться. Оводов на пределе. – Скажу, что мать бросила, укатила заграницу, а я не могу его воспитывать один. И Богдан поедет в детдом.

- Ты не посмеешь!

- Посмею, – он почти шепчет. – Усыновят его быстро, Ир. Такие малыши – расходятся как пирожки.

Руки трясутся. В глазах темнеет. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Господи, да что ж это такое?! Это человек, с которым я прожила тридцать пять лет?

- Либо будем жить, как раньше, – подводит черту Оводов. – Либо я делаю так, что ты к нему не приблизишься. Ты ему никто, Ира. Понимаешь? Никто. Тебе даже статус бабушки не положен, потому что  эта , – кривит губы, – даже не жена твоему сыну. Так что выбирай, Ира.

- Ты чудовище, – выплевываю с отвращением. И хочу что-то еще добавить, но в этот момент Оводов вдруг хмурится и смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь – Виктор стоит в проходе, опершись плечом о косяк. Руки сжаты в кулаки, лицо невозмутимое, только глаза жесткие, колючие.

- А ты еще кто такой? – Оводов разворачивается к нему.

- Катаев Виктор Сергеевич, врач-педиатр. И сосед ваш.

- Мой сосед? – Гриша обводит взглядом его, меня, кухню, а потом поджав губы, округляет глаза. – Ах ты... – он снова поворачивается ко мне. – Уже и хахаля завела, шлюха? Не много же тебе времени понадобилось!

Пощечина обжигает его щеку раньше, чем я понимаю, что сделала. Гриша хватается за лицо, смотрит на меня ошарашенно. А я стою, и рука у меня горит, и внутри – пустота. Но страха нет. Совсем.

- Не смей, – говорю. – Не смей...

И тут Гриша перехватывает мою руку, и рывком тянет на себя.

- Чтобы это было в первый и в последний раз, поняла меня, сука?

Гриша замахивается. Я не успеваю вскрикнуть. Катаев перехватывает его руку – ловко, по-армейски. Муж дёргается, вырывается и с размаху врезает доктору в челюсть. И тут же получает в ответ от Виктора под дых. Оводов сгибается пополам.

- В нашем возрасте мордобой – неподобающее занятие, – говорит Виктор, потирая челюсть. – Но для вас я готов сделать исключение.

Они стоят секунду в тесной прихожей. Оба тяжело дышат, у обоих глаза наливаются кровью.

Гриша смотрит на меня, на Катаева бешеным взглядом.

- Я с тобой еще не закончил... – цедит сквозь зубы, глядя на меня. – Уйти она решила. Нет, Ира, если уходим, то вместе, а остаешься, то одна.

Хватает с вешалки шинель, натягивает, не застёгивая. Бросает на меня последний взгляд, полный ненависти:

- Подумай. Хорошо подумай, во что ты ввязываешься.

И выходит, хлопнув дверью так, что с противоположной стены падает рамка с фотографией его и нашего сына с получения диплома.

Оседаю на пол, прямо в коридоре.

- Господи, Вить, – выдыхаю, – спасибо тебе. И прости, пожалуйста. Это было ужасно. Ты не должен был всё это видеть. Мой бывший муж...

Он делает шаг ко мне, помогает подняться на ноги.

- Нет, это не было ужасно, – не дает мне договорить, – Потому что благодаря твоему бывшему мужу ты наконец перестала мне выкать и впервые назвала Витей. Я уж думал, никогда не дождусь.

- Да неудобно же.