Не тихо мурлыкали, не фоново включили радио, а именно запели, в полный голос, с чувством, с явным намерением получить от процесса максимум удовольствия. Репертуар был эклектичный: что-то романсовое плавно перетекло в советскую эстраду, советская эстрада перетекала в поп-хит, который я слышал из каждого магазина еще прошлым летом и который, судя по всему, собирался жить вечно.

Сидел с кружкой кофе и слушал.

Молодая , – определил по голосу. –Темпераментная. Живет одна, судя по тому, что поет так, будто ее никто не слышит. Не знает, что ее слышат.

Достал блокнот и написал: «Соседка. Поет. Проблема №1».

В понедельник утром, в шесть пятнадцать, я делал зарядку в абсолютной тишине, как обычно. В шесть сорок семь за стеной заорал будильник. Я посмотрел на часы. Подождал.

Будильник орал. Потом замолчал, я вернулся к отжиманиям. В шесть пятьдесят два – снова. Снова замолчал. В шесть пятьдесят семь был третий раз, и вот тут за стеной, наконец послышалось движение, сонное бормотание и звук человека, который встает не потому что хочет, а потому что третий будильник, то уже какое-то неприличие.

Записал в блокнот: «Три будильника. Встает с третьего. Проблема №2».

Вечером соседка проверяла тетради. Это я понял по характерным интонациям: возмущенным, усталым, иногда искренне изумленным. За стеной шел примерно такой монолог:«Семенов, ну ты серьезно? Ты серьезно считаешь, что Куликовская битва – это где-то под Курском? Семенов, я в тебя верила» , – пауза, –«нет, уже не верю, исправь» . Потом долгое молчание, потом:«О господи, Соколов. Соколов, ты меня когда-нибудь убьешь, просто не сразу».

Учительница , – записал я. –История, судя по Куликовской битве. Молодая, судя по тому, что еще удивляется.Проблема №3.

Вторник прошел в том же режиме: три будильника, пение в душе, тетради с комментариями вслух. Я исправно вел журнал, пил кофе и говорил себе, что это терпимо. Люди живут рядом и не мешают друг другу, это норма, это городская жизнь, у нее своя жизнь, у меня своя, все будет нормально.

В среду утром я столкнулся с ней на лестнице.

Она выходила из квартиры в тот момент, когда я возвращался с пробежки, и вот тут я, человек, который привык оценивать обстановку быстро и точно, обнаружил, что семь месяцев командировки это, оказывается, срок.

Ей было года двадцать три, не больше. Рыжая – не крашеная, а настоящая, темно-медовая копна волос собрана в небрежный пучок, из которого в разные стороны торчали пряди с видом полной независимости.

Большие очки в тонкой оправе, короткие домашние шорты, она, судя по всему, только что выскочила за чем-то к почтовым ящикам и белая майка на тонких бретельках. Ноги длинные. Все остальное тоже было на месте и в полном порядке, и майка сидела именно так, как сидит майка ранним прохладным утром, и я все это отметил за примерно полторы секунды раньше, чем успел себе запретить.

Девушка посмотрела на меня поверх очков. Я посмотрел на нее.

– Вы сосед?

– Да, – сказал.

– А, – сказала она, и ушла обратно в квартиру.

Дверь закрылась. Я стоял на лестнице еще секунды три, потом зашел к себе, встал посреди коридора и методично досчитал до десяти.

Рыжая. Длинные ноги. Майка. Семь месяцев.

Лег на пол и сделал сорок отжиманий. Помогло. Временно. Я записал в блокнот: «Соседка. Рыжая.Проблема №4 – основная ».

Потом подумал и зачеркнул. Не потому что неправда, а потому что если это написано, это как будто существует официально, а мне не нужно, чтобы это существовало официально. Мне нужно, чтобы за стеной жил тихий нейтральный человек без длинных ног и без этой майки, который не поет в душе и встает с первого будильника.

Вечером соседка снова проверяла тетради. Я сидел на кухне, пил кофе и читал. Потом за стеной раздался смех. Она явно наткнулась на что-то совсем уж выдающееся в чьем-то сочинении. Смех был негромкий, абсолютно непосредственный смех человека, которому никто сейчас не смотрит в лицо и который поэтому не контролирует реакции.

Я поймал себя на том, что слушаю. Встал. Лег на пол. Еще сорок отжиманий.

Это будет проблема , – думал я, считая. –Это уже проблема. Это проблема, у которой наверняка есть имя, рыжие волосы, длинные ноги, идеальная грудь и три будильника, а еще она живет за стеной, и ничего с этим не сделаешь.

Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.

За стеной она говорила что-то своему Соколову про Наполеона – с таким личным разочарованием, как будто Соколов и Наполеон были знакомы и первый подвел второго непосредственно.

Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Встал, умылся холодной водой, посмотрел на себя в зеркало.

– Макаров, – сказал своему отражению вслух, – ты прошел семь месяцев в таких условиях, о которых не принято рассказывать. Ты справлялся с вещами, которые большинству людей и в голову не придет себе представить. Ты взрослый мужик тридцати восьми лет с выдержкой и здравым смыслом.

Отражение смотрело на меня с умеренным скептицизмом.

– Это просто соседка, – добавил.