Она на секунду прерывает свой погром, чтобы смерить меня презрительным взглядом.

— А вот ты? Тобой я ни капли не впечатлена. Думаю, ты жалок. И надеюсь, тебе понравится быть геем до конца своих дней, потому что знаешь что? Женщины не хотят, чтобы их трахали мужчины, которых трахают другие мужики.

Я закатываю глаза, сгорая от стыда из-за того, что не могу сдержать слез.

— Как думаешь, твои родители будут гордиться, когда ты скажешь им, почему тебе пришлось искать новое жилье? Или ты соврешь и скажешь, что во всем виновата я?

— Я уже сказал, что вина лежит на мне. И я скажу им правду.

Она фыркает и отворачивается, чтобы выпотрошить ящики прикроватной тумбочки Дейна.

— И в чем правда, Коннор? Как давно ты, блять, стал геем за моей спиной?

— Я не гей. Просто...

— Просто что? — шипит Талия в такт двум глухим ударам, она с размаху бьет портативную колонку об угол тумбочки, и осколки пластика брызгами разлетаются по ковру.

— Я люблю его.

Изувеченная колонка выпадает из рук Талии и в ее карих глазах мелькает нечто похожее на мрачную серьезность, когда она окидывает меня взглядом с ног до головы.

— Ты даже не знаешь, кто он такой.

Сглотнув, я инстинктивно скрещиваю руки на груди, пытаясь защитить сердце от удара.

— Уверена, что Дейн наплел тебе кучу слезливых историй, выставляя себя жертвой, — с пугающим, новообретенным спокойствием произносит Талия. — Но он так говорит лишь потому, что живет в отрыве от реальности. Правда в том, что Дейн был злобным ублюдком с самого рождения. Он превратил мою жизнь в ад и вдребезги разрушил брак мамы и папы. Все всегда крутилось вокруг него. Дейн, Дейн, Дейн. Любой пустяк заканчивался истерикой, каждый день – новая проблема, требовавшая всего маминого внимания. Он был вечно голодным до внимания, злопамятным и жестоким. Он бил людей, кусался, материл всех подряд...

— Талия, он был ребенком. Маленьким мальчиком. Сейчас все уже не имеет значения.

— Может, для тебя и не имеет, раз уж он заботит тебя куда больше, чем когда-либо заботила я.

— Все не...

— Но ты мне и правда был небезразличен, — говорит она, и сквозь ее ледяную решимость пробивается дрожь обиды — И, видимо, небезразличен до сих пор, иначе я бы не стала предупреждать, во что ты ввязываешься. Как только эффект новизны спадет, ты поймешь, что все по-прежнему крутится только вокруг него. Просто посмотри, что он с тобой сделал. Обещаю, как только Дейн узнает, что я больше знать тебя не желаю, он бросит тебя вот так...

Я вздрагиваю от резкого щелчка ее пальцев перед лицом, но не верю ей. Не могу поверить. Он не играет. Дейн сказал, что хочет быть со мной. Он не стал бы бросаться такими словами, если бы все не было правдой. Да, иногда он лжет, но только не мне.

Должно быть, Талия читает недоверие на моем лице.

— Ты в курсе, что он пытался убить нашу маму? Разве он не упоминал во время ваших братских посиделок? Как думаешь, почему после развода маме пришлось оставить Дейна в Сан-Диего? Он был неуправляем и не поддавался никакому лечению. Мама – хрупкая женщина. Она боялась его. Они с папой договорились, что Дейн должен остаться здесь. Ради всеобщей безопасности.

— Нет, — я с еще большей силой мотаю головой, потому что просто категорически отказываюсь ей верить. Дейн импульсивен и порой безрассуден, но жестокости в нем не больше, чем в котенке. Да, он может выпустить когти в качестве предупреждения, если погладить его против шерсти, но никогда не причинит вреда намеренно. — Это неправда.

Она насмешливо фыркает и улыбается так, словно ее мое неверие забавляет.

— Думаешь, ты все о нем знаешь только потому, что пару месяцев попинал с ним мяч?

— Я знаю, что он не жестокий. Знаю, что он не опасен.

— Как скажешь, Коннор, — она снова заглядывает в верхний ящик тумбочки Дейна и что-то оттуда выуживает. — Держи, — она подходит ко мне и с силой впечатывает предмет мне в грудь. Тонкая черная коробочка с надписью «Magnum» на лицевой стороне. — Оставь себе, пригодятся. Одному богу известно, какими болезнями кишит этот человек.

Наконец выплеснув достаточно ярости, чтобы оставить комнату Дейна в покое, Талия тяжело бредет обратно в нашу спальню через ванную.

— И я хочу, чтобы ты убрался из моего, мать твою, дома!

Стоя посреди руин святилища Дейна, я смахиваю слезы. Мои мысли сосредоточены не столько на словах Талии, сколько на том, что я натворил. Я клялся, что не втяну Дейна, и теперь просто не представляю, что я ему скажу. Не знаю, как мне жить дальше, если он меня не простит.

Что он сказал мне на следующее утро после нашего первого поцелуя? «Я соберу свои шмотки, и ты меня больше никогда не увидишь».