Еще через несколько томительных минут Кямран вышел из кабинета. Его лицо было непроницаемым, но я заметила, как напряжены его челюсти.
— Заходи, — коротко бросил он мне.
Я поднялась на подкашивающихся ногах и вошла в кабинет. Врач уже сидела за своим столом, надевая латексные перчатки.
— Раздевайся, — тихо сказала врач, и я увидела, как она старается сохранить контроль, скрывая свои истинные эмоции.
Руки дрожали так сильно, что я едва могла расстегнуть пуговицы на платье. Каждое движение давалось с трудом. Наконец сбросив одежду, я почувствовала себя совершенно беззащитной.
— Располагайся на кресле, — сказала доктор, указывая на гинекологическое кресло. — Я сейчас тебя осмотрю.
Врач пыталась говорить мягче, видя, как я испугана. Но от этого мне не становилось легче.
— Не бойся, я просто посмотрю. Постарайся расслабить нижнюю часть тела.
Изо всех сил я пыталась расслабиться, но тело было скованно страхом. Когда доктор стала осматривать меня я невольно вздрогнула и сжала кулаки до боли в ладонях.
— Расслабься, — снова мягко произнесла врач и легко надавила мне на живот.
Прошло несколько бесконечно долгих минут. Я лежала с закрытыми глазами, пытаясь мысленно перенестись куда-то далеко отсюда. Наконец услышала долгожданные слова:
— Ну вот и все. Одевайся. Как выйдешь из кабинета, мужа позови.
Дрожащими руками я начала натягивать на себя одежду. Слезы сами собой потекли по щекам — от стыда, от унижения, от беспомощности. Я чувствовала себя оскверненной этой процедурой.
— Не переживай, — сказала врач, заметив мои слезы. В ее голосе впервые послышались человеческие нотки. — Я тебе сейчас мазь пропишу. Дефлорация произошла не так давно, поэтому у тебя небольшое раздражение. Разрывов, к счастью, нет.
Доктор посмотрела на меня более добрыми глазами, и в этом взгляде я увидела материнскую жалость.
— Ну что ты, милая, через это все женщины проходят. Вот родишь мужу сына, и все будет хорошо. Ты молодая, красивая, жизнь у тебя впереди, — искренне сказала она, пытаясь меня утешить.
Молча кивнула, утирая ладонями слезы. Трудно было поверить, что через этот кошмар действительно приходится проходить всем замужним женщинам.
— Спасибо, — прошептала я и направилась к выходу.
Кямран сразу увидел мое заплаканное лицо и, кажется, по-своему понял ситуацию. Не говоря ни слова, он зашел в кабинет к врачу. Я осталась ждать в коридоре, прислонившись к холодной стене. Чувствовала себя полностью опустошенной.
Наконец он вышел, и я заметила, как его взгляд заметно потеплел. Видимо, врач подтвердила то, что он хотел услышать.
— Идем, — сказал он и протянул ко мне руку.
Но я инстинктивно увернулась от его прикосновения и молча направилась к выходу. Не хотела сейчас чувствовать его пальцы на своей коже. После всего произошедшего чувствовала себя грязной и использованной, словно с меня содрали кожу.
Уже у выхода из клиники Кямран нагнал меня и, схватив за запястье, заставил посмотреть ему в лицо. Его взгляд снова потемнел от гнева.
— И что это сейчас было? — зло прошипел он, сжимая мою руку до боли. — Ты моя жена и должна беспрекословно меня слушаться!
Что-то во мне взорвалось. Возможно, это был остаток самоуважения, а может, просто накопившаяся усталость от постоянных придирок и недоверия новой семьи.
— А если нет? — вдруг осмелев, задала я вопрос, глядя ему прямо в глаза.
На его лице мелькнула тень удивления — он явно не ожидал такого ответа. Потом выражение стало еще более угрожающим.
— А если нет… — он сделал паузу, медленно выговаривая каждое слово, — Ты сильно пожалеешь об этом.
В его голосе прозвучала холодная угроза, которая заставила меня вздрогнуть. Но я уже не могла остановиться — слишком много боли накопилось внутри.
Глава 9
После того как Кямран убедился в том, что девственность я потеряла именно с ним, он стал помягче относиться ко мне. В его глазах появилось что-то похожее на удовлетворение. Теперь он не кричал на меня по пустякам, иногда даже приносил подарки, гладил по волосам любуясь моей красотой.
Вот только я к нему стала испытывать стойкое, почти физическое отвращение. Каждое его прикосновение отзывалось тошнотой, каждый взгляд заставлял кожу покрываться мурашками. То, как он касался меня своими грубыми руками, то, с каким маниакальным, почти животным рвением он старался сделать мне ребенка, вызывало во мне лишь стойкую неприязнь и ужас. Его дыхание пахло горьким табаком, а тяжелое тело давило так, что я едва могла дышать.
Ко всему прочему его дочка Лейла доставляла мне массу проблем. Четырехлетняя избалованная девчонка с первого дня невзлюбила меня лютой ненавистью. Она постоянно жаловалась отцу, что я плохо с ней обращаюсь, хотя я изо всех сил старалась найти с ней общий язык. Лейла специально разбрасывала игрушки, чтобы я их убирала, устраивала истерики из-за еды, которую я готовила, и кричала, что хочет к тете Назмии.