Огромный мужчина на коленях у моих ног - в этом было что-то первобытное, запретное, от чего дыхание перехватывало. Он взял чулок из моих рук - осторожно, почти благоговейно - и расправил его. Тонкий капрон струился между его пальцами, как вода.
- Дай ногу, - сказал он.
Я протянула. Пальцы ног сжались от стыда и ожидания. Он обхватил мою щиколотку. Погладил почти сошедшие шрамы от огня… Горячей ладонью, всей, пальцы сомкнулись вокруг косточки - и медленно, мучительно медленно начал натягивать чулок.
Его пальцы скользили по моей ноге - от щиколотки к икре, от икры к колену, от колена выше, выше... Шелк тянулся за ними, облегая кожу, как вторая плоть. Я чувствовала каждое его прикосновение…
Он остановился у края чулка. Там, где нежная кожа бедра встречалась с резинкой. Провел пальцем по этой границе - медленно, чувственно, едва касаясь.
- Вторая, - выдохнул он.
Я протянула другую ногу. Он повторил все - сначала щиколотка, горячая ладонь, обжигающее кольцо пальцев, потом вверх, по икре, по колену, по бедру. Я закрыла глаза, потому что смотреть на его пальцы, скользящие по моим ногам, было невыносимо. Слишком интимно. Слишком.
- Открой глаза, - приказал он.
Я открыла.
Он смотрел на меня снизу вверх. Что-то животное, голодное, неутоленное было в его взгляде. Его руки замерли на резинках чулок, большие пальцы водили по моей коже кругами - медленно, гипнотически.
- Ленту дай мне, - сказал он.
Я протянула. Он взял - и на секунду замер, рассматривая черную шелковую полосу. Потом поднес ее к лицу, вдохнул запах - и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них горел огонь.
Он встал. Резко, одним движением. Навис надо мной - огромный, темный, неумолимый…
- Садись за пианино, Элиза, - сказал он тихо. - Будешь мне играть.
Я поднялась на дрожащих ногах. Прошла к инструменту. Села на табурет - дерево было прохладным даже через тонкую ткань белья. Пальцы легли на клавиши - белые и черные, холодные, безмолвные.
- А я буду... - он замолчал, и я услышала, как он опускается на колени - там, сзади, сбоку, где я не вижу, но чувствую всем телом. - ...дышать тобой.
Я вздрогнула, когда его ладони легли на мои бедра. С двух сторон. Горячие, тяжелые, они обожгли даже через шелк чулок. Пальцы сжались - не больно, требовательно - и развели мои ноги чуть шире.
- Играй, - приказал он из-под пианино.
Я нажала на клавиши. Первый аккорд прозвучал рвано, неуверенно - потому что я чувствовала его дыхание. На своих бедрах. На внутренней стороне ног. Там, где кожа была самой нежной, самой чувствительной.
Он дышал - глубоко, медленно, и каждый выдох обжигал меня через шелк. Кружилась голова, плыл потолок, исчезали все звуки, кроме его дыхания.
Потом я почувствовала его губы.
На правом бедре. Через капрон чулка - тончайший, почти невидимый, но он был, и губы скользили по нему, горячие, сухие, оставляя влажные следы. Он целовал - медленно, чувственно, с каким-то благоговением, - и каждый поцелуй отдавался во мне электрическим разрядом, от бедра к животу, от живота к груди, от груди к горлу, откуда вырвался сдавленный стон.
Он замер. На секунду.
- Играй, - повторил он - в голосе была усмешка. - Не останавливайся.
Я заставила пальцы двигаться. Гамма. Бессмысленная, механическая - потому что все мое существо было там, где его губы касались моих ног. Он целовал шелк - долгими, влажными поцелуями, - и ткань прилипала к коже, становясь почти невидимой, почти прозрачной.
Его язык - горячий, влажный - провел по тому месту, где капрон переходил в открытую кожу, на изгибе колена. Я вздрогнула, и пальцы сорвались в какофонию - диссонанс, фальшь, хаос.
Он не обратил внимания.
Его губы поднимались выше. К бедру. К резинке чулка. К тому месту, где заканчивался шелк и начиналась моя кожа - живая, горячая, ждущая.
Он поцеловал границу. Тонкую полоску, где капрон встречался с плотью. Губами, языком, дыханием - и это было так дико, так чувственно, так неправильно и так правильно одновременно, что я перестала дышать.
Пальцы замерли на клавишах. Тишина.
- Не смей останавливаться, - прорычал он из-под пианино.
Я заиграла снова. Что угодно - лишь бы не слышать, как я стону, лишь бы не слышать, как влажно и горячо целует он мои ноги, мои бедра, мое...
Он дошел до трусиков.
Губами. Через кружево. Легко, едва касаясь - но я почувствовала. Я выгнулась, и пальцы рухнули на клавиши, выдав аккорд, похожий на крик.
Он замер. Я чувствовала его дыхание - там, где ткань была самой тонкой, где кожа была самой чувствительной, где все мое тело превратилось в один сплошной оголенный нерв.
Глубокий, утробный женский стон сорвался с моих губ…
- Так вот какой у тебя голос, Элиза, - прошептал он. - Я его запомню.
Голос самки… Голос женщины, которая горит не от боли, а от желания…
Его руки скользнули выше - на мои бедра, сжали, разводя шире. Я подчинилась. Раскрылась. Впустила его - в пространство между ног, в пространство между нами, в пространство, где больше не было стыда, не было страха, не было ничего, кроме огня…