Я почувствовала его грудь своей спиной. Каждую мышцу. Каждое ребро… Сердце его билось - сильно, часто - и я чувствовала этот ритм сквозь ткань.
Он наклонился, а потом его лицо уткнулось в мои волосы.
Вдох. Долгий, глубокий, как у человека, который тонул и наконец вынырнул на поверхность.
- Ты так пахнешь... - выдохнул он.
Его голос вибрировал, и эту вибрацию я чувствовала всем телом.
- Я всю дорогу с ума сходил, Элиза…- продолжил он, и его губы коснулись моих волос, потом спустились ниже, к шее, к тому месту, где бился пульс. - Я все время схожу с ума рядом с тобой, девочка моя… Почему… Почему я не встретил тебя первым…
Его губы - сухие, горячие - провели по коже моей шеи. Не поцелуй. Просто прикосновение. Первое наше такое прикосновение… Кожа к коже… Господи… Этого было достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала судорога, а внизу живота что-то сжалось в тугой, сладкий узел.
Я вздрогнула всем телом. Он почувствовал - и его руки на моей талии сжались сильнее, прижимая меня к нему еще плотнее.
- Отвергни меня, - прошептал он сипло в мою шею. Его дыхание было таким горячим, что я почти задыхалась. - Скажи, что я заблуждаюсь… Что... что это пламя между нами... ничего не значит...
Его голос сорвался на последних словах. В нем была боль. Настоящая, мужская, которую он не показывал никому. Которую прятал за спиной главы рода, за властью, за деньгами… Это была такая искренняя, такая настоящая боль… Я никогда такого не видела у Мусы… При всей его истеричности и драматизме…
Я не выдержала.
Всхлипнула.
- Оно тоже меня сжигает, - прошептала я, прикрывая глаза. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. - Я тоже... думаю о тебе.
Он замер.
Перестал дышать.
Тишина стала абсолютной - я слышала только, как колотится мое сердце и его, и эти два ритма сливались в один…
- Полтора месяца, - сказал он глухо, уткнувшись лбом в мою макушку. Его голос вибрировал, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку тела. - Полтора месяца потерпеть, Элиза... Перед глазами Всевышнего... Не оскверняя его заветы...
Его руки на моей талии сжались. Не больно. Требовательно. Властно. Как будто он говорил одно, а тело его кричало другое…
Я вздрогнула… Через полтора месяца он хочет сделать меня своей… Что это означало? Что означало стать его?!
- Я чувствую, что ты боишься, - продолжил он. - На тебе много ожогов, девочка моя…
Я не поняла сначала - о чем он? О тех, от огня? О розовых, еще свежих следах на щиколотках, на руках? Или о других - невидимых, тех, что оставил на моей душе Муса своими руками, словами, своим существованием?
- Я хочу залечить эти ожоги, Элиза, - шепнул он…. - Я не хочу, чтобы тебе было больно…
Он развернул меня к себе. Наши взгляды впервые пересеклись после признания…
Его руки поднялись к моему лицу. Пальцы - осторожные, почти благоговейные - коснулись моих щек. Обвели скулы. Спустились к подбородку, приподняли его, заставляя смотреть в глаза.
Я посмотрела.
И утонула.
В его глазах был огонь. Черный, жаркий, всепоглощающий…
Мои колени подкосились, а дыхание стало прерывистым, рваным.
- Ты позволишь мне делать с тобой то, что приручит мой огонь? - спросил он хрипло. - Я не хочу тебя обжечь. Я хочу, чтобы ты его приручила.
Пульс зашкаливал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение - такое сильное, что я невольно сжала бедра.
О чем он? Что он хочет?
Он прочитал страх в моих глазах. Или неуверенность. Или и то, и другое.
Он улыбнулся - грустно, невесело, уголками губ, прижался лбом к моему лбу.
Мы дышали одним воздухом. Его дыхание смешивалось с моим, горячее, влажное, и от этого кружилась голова.
- Дай я тебе покажу, - прошептал он. - Не бойся…
Я смотрела в его глаза - черные, бездонные - и видела там отражение себя. Свои растрепанные волосы, свои расширенные зрачки, свои приоткрытые губы.
Я кивнула.
Не знаю, зачем. Не знаю, что мной двигало. Но я кивнула.
Его глаза вспыхнули.
Шахбан подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. Одной рукой под спину, другой под колени - и вот я уже прижата к его груди, чувствую, как бьется его сердце, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки.
Он понес меня вниз, на цокольный этаж.
Шаги его были тяжелыми, размеренными.
Свет в коридоре был тусклым - только одна бра над дверью. Он освещал его лицо снизу, делая скулы еще острее, глаза еще темнее.
- Куда мы? - прошептала я, хотя голос почти не слушался.
Он не ответил.
Толкнул ногой дверь в комнату с пианино.
Сейчас здесь было темно. Только Луна светила сквозь маленькие окна под потолком, заливая пол серебристыми дорожками.
Он занес меня внутрь и опустил на мягкий ковер перед инструментом.