- А теперь иди спать, - сказал тут же более ровным, спокойным голосом, но я видела, как дрожат его руки. - Иди. Пока я еще могу тебя отпустить…
Я поднялась на дрожащих ногах. Сделала шаг к двери. Остановилась.
- А ты? - спросила я, не оборачиваясь.
- А я останусь здесь, - ответил он глухо. - Послушаю, как пахнет твоими духами в этой комнате. Помучусь. Это моя плата.
Я вышла.
Поднялась наверх, в его спальню, легла на его кровать, прижалась щекой к его подушке.
И долго лежала, глядя в потолок, чувствуя на губах его дыхание, на бёдрах его пальцы, на душе - его огонь.
Который теперь горел внутри меня. И не хотел гаснуть
Глава 21
Семь часов.
Я пришла ровно в семь. Ни секундой раньше, ни секундой позже - потому что если бы пришла раньше, он бы понял, как сильно я хочу. Если бы опоздала - он бы подумал, что я испугалась...
А я боялась, конечно...
Но хотела сильнее.
Дверь в комнату с пианино была приоткрыта. Щель в палец шириной - узкая, темная, как разрез на зрачке. Я толкнула ее, и дерево тихо вздохнуло, впуская меня внутрь.
Темнота.
Только луна - та же, что вчера, - лила свой холодный свет сквозь маленькие окна под потолком. Пианино стояло черным силуэтом посередине. Клавиши тускло поблескивали - белые зубы в темной пасти.
Я сделала шаг. Второй.
Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев - так сильно, что я чувствовала пульс даже в пятках. Воздух в комнате был густым, тяжелым, пропитанным его запахом - табаком, кожей, чем-то горьковатым и пряным, от чего кружилась голова.
- Закрой дверь, - сказал он из темноты.
Голос - низкий, спокойный, но в нем дрожала едва сдерживаемая струна. Как будто он говорил сквозь стиснутые зубы.
Я закрыла.
Щелчок язычка замка прозвучал оглушительно.
Как спуск курка пистолета…
- Подойди,- в темноте… Хрипло…
Я пошла на голос. Ноги не слушались, дрожали, но я шла - потому что в темноте впереди горели два огня. Его глаза. Черные, жадные, светящиеся тем особенным светом, который не нуждается в солнце.
Он стоял у пианино, прислонившись бедром к инструменту. Руки скрещены на груди. Весь - напряжение, ожидание, голод.
Я остановилась в шаге от него.
Мы замерли друг напротив друга.
Тишина.
Только дыхание - мое рваное, частое, и его - глубокое, медленное, как у зверя перед прыжком. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было все: и желание, и боль, и что-то такое огромное, что не помещалось в груди, рвалось наружу.
Он протянул руку.
В пальцах - пакет. Красивый. Бархатный, темно-вишневый, с шелковой лентой, завязанной бантом. Дорогой, видимо…
- Открой, - сказал он. - И надень.
Голос не терпел возражений. Но в нем не было жестокости - только ожидание. Только напряжение струны, которая вот-вот лопнет.
Я взяла пакет. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла развязать ленту. Бархат скользнул вниз, и на моих ладонях оказалось...
Чулки.
Черные. Шелковистые, прохладные, почти невесомые. Самые тонкие, какие я когда-либо держала в руках - сквозь них можно было видеть, как сквозь дымку. И к ним - лента. Тоже черная. Широкая, мягкая, с едва уловимым блеском.
Я подняла на него глаза.
Он смотрел на меня - и ждал.
- Надевай, - повторил он тихо. - Я хочу видеть.
Я замялась. Стыд горячей волной поднялся от груди к щекам. Здесь? При нем? Задирать платье, надевать чулки - при нем, когда он смотрит этими своими черными глазами, которые видят насквозь?
- Я... - начала я, и голос сел.
Он шагнул ко мне. Один шаг - и вот уже его дыхание смешивается с моим, жар тела проникает сквозь ткань платья.
- Элиза, - сказал он, и в голосе не было пощады. - Ты пришла. Сама. Знала, на что идешь. Не трусь теперь…
Он развернул меня за плечи - твердо, но не грубо - и замер у меня за спиной. Я чувствовала его всем телом. Грудь - в сантиметре от моей спины. Дыхание - на макушке, на шее, на плечах…
- Я помогу, - шепнул он мне в волосы.
Его пальцы скользнули по моим плечам, нашли молнию платья. Медленно, мучительно медленно повели вниз. Я слышала каждый зубчик, каждый щелчок - они отдавались где-то в позвоночнике, внизу живота, в каждой клеточке…
Платье упало к моим ногам шелестящей лужей.
Я осталась в одном белье - тонком, кружевном, почти невидимом. И встала дыбом от его взгляда. Он смотрел на меня. На изгиб спины, на линию трусиков, на то, как белье облегает бедра.
- Садись, - сказал он хрипло. - На стул. Ногу на ногу.
Я села. Ноги дрожали так сильно, что я едва смогла закинуть одну на другую. Чулки лежали на коленях - черные, прохладные, обещающие…
Он опустился передо мной на колени.