Он остановился у меня за спиной.
Я не видела, но чувствовала каждую точку его тела. Грудная клетка, которая вздымалась слишком часто. Руки, сжатые в кулаки. Губы, которые сейчас были на уровне моей макушки.
Тишина. Такая, что звон в ушах стал невыносимым. Только его тяжелое дыхание…
А потом его рука метнулась к моему затылку.
Пальцы нащупали край платка, в который я закрутила волосы после прогулки. Одно движение - и ткань скользнула вниз, освобождая тяжелые пряди. Я вздрогнула всем телом, когда волосы рассыпались по плечам, по спине, и холодный воздух коснулся шеи, которую он оставил открытой.
Он стоял в миллиметре. Чувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань своего платья. Чувствовала его дыхание - сначала на макушке, потом ниже, на затылке, на шее. Он дышал моими волосами. Медленно, глубоко, так же, как минуту назад дышал подушкой, в которую я утыкалась лицом каждую ночь.
Он не касался меня. Нигде. Ни пальцем. Но он водил по мне - своим дыханием, своим теплом, своей близостью. Каждый выдох оставлял на моей коже невидимый, обжигающий след. И я чувствовала, как он напряжен. Как каждая мышца его тела натянута до предела, как он сдерживает себя, сжимает челюсть, сжимает кулаки, чтобы не сделать того, что хочет...
Я стояла, не дыша, не шевелясь… Внутри все горело. Не тем огнем, что в сарае. Другим. Сладким, тягучим, текущим по венам расплавленным воском. Грудь вздымалась слишком часто, губы пересохли, и я чувствовала, как под платьем набухает, наливается жаром каждая клеточка. Колени дрожали. Пальцы вцепились в ткань юбки…
- Мог бы сказать, - голос его прозвучал низко, с хрипотцой, прямо у моего уха, и по позвоночнику пробежала судорога. - Что мне плохо стало. Что голова закружилась…
Я замерла, не в силах вымолвить ни слова.
- Но она у меня, - он выдохнул, и я почувствовала, как воздух коснулся мочки уха, - она у меня эти дни кружится только от тебя.
Сердце пропустило удар.
- Думаю о тебе, Элиза, - продолжил он. От его голоса ноги стали ватными. - Все время думаю. Каждую минуту. Каждую секунду. Когда сплю. Когда ем. Когда говорю с дочерью. Когда смотрю в окно и вижу, как ты идешь по саду.
Его пальцы коснулись моих волос. Едва-едва, кончиками, как тогда, когда он трогал родимое пятно на моей спине. Но этого было достаточно, чтобы по телу прошла волна дрожи - от макушки до пяток.
- Думал, - он перебирал пряди, невесомо, неосязаемо, и от каждого движения у меня перехватывало дыхание, - думал, платок меня остановит. Что если не буду видеть их, если ты будешь ходить с покрытой головой, как велит обычай, как я сам велел… то смогу… Смогу забыть, как они выглядят…
Он замолчал. Его пальцы скользнули ниже, по волосам, замерли на кончиках, там, где они касались моей талии.
- А я… - голос его сорвался… Слабость. Мужская, запретная, опасная слабость. - Я вспоминаю снова и снова. Твои волосы. Твои глаза. Твои руки, когда ты играешь. Одного твоего взгляда достаточно, чтобы я ночь не спал…
Я закрыла глаза…
- Что делать с этим, Элиза? - Три недели молчания. Три недели отстраненности. Три недели, когда он сидел в кабинете и слушал, как я играю, но не подходил. Три недели, когда он смотрел на меня за обедом и отводил взгляд, боясь, что кто-то увидит то, что горит в его глазах.
- Скажи, - он склонился ниже, и я почувствовала его губы в миллиметре от своего плеча. Не касаясь. Почти. - Как мне не сходить с ума?
Я не могла дышать. Грудь разрывало от эмоций. Тело горело в жару, который, казалось, исходил от него и от меня одновременно, и я не знала, где чей. Внизу живота нарастало сладкое, томное напряжение, пульсировало в такт сердцу, и я сжимала бедра, чтобы не упасть, чтобы не развернуться, чтобы не сделать то, о чем потом буду жалеть.
- Ты боишься меня? –Нет, это не был страх быть отвергнутым… Нет, он не из тех, кто боится отказа. Что-то другое. Боязнь сделать больно. Боязнь быть тем, кого нужно бояться...
- Не бойся, - прошептал он, и пальцы его скользнули по моим волосам, собирая их в горсть, поднимая, чтобы снова уронить. - Я не трону. Я ни на секунду не забыл о том, чертовом статусе, в котором мы.
Он замолчал. Дышал. Стоял в миллиметре, касаясь меня только дыханием, только голосом, только своим невыносимым, пьянящим присутствием.
Я слышала, как он борется с собой. Каждый вздох давался ему с трудом. Каждая секунда, которую он проводил здесь, рядом со мной, не прикасаясь, стоила ему нечеловеческих усилий.
- Сейчас я выйду, Элиза, - голос его был низким, рваным, как у человека, который заставляет себя сделать последний, невозможный шаг. - Я все равно заставлю себя взять и выйти.
Пальцы отпустили мои волосы. Я почувствовала, как он отстранился - на миллиметр, на два. Тепло его тела стало чуть слабее. Дыхание - дальше.
Остро разочарование пронзило сердце клинком…
- Прости меня… За эту минутную слабость.
Я развернулась.