— Идут, — коротко бросил Лука. Он стоял у обшарпанной стены дома, небрежно скрестив руки на груди. Солнце, словно по заказу, пробилось сквозь серую вату облаков, выхватив из тени приближающуюся компанию. Сначала в дом, толкаясь и гомоня, проскочила стайка подростков — взъерошенные, в обносках, с глазами волчат и повадками тертых жизнью людей. А за ними, чуть отстав, шла она.
Я невольно задержала дыхание. В окружении двоих нагловатых пареньков лет тринадцати, которые двигались с той особой расслабленной грацией, что присуща будущим королям подворотен, шла девочка.
Маленькая, хрупкая, как фарфоровая куколка из дорогой лавки на Невском. Её волосы — золотистые, вьющиеся — вспыхнули под лучами солнца, создавая вокруг головы подобие нимба. Она не шла, она словно плыла над щербатым булыжником. Её лицо было пугающе неподвижным. Ни тени улыбки, ни проблеска детского любопытства. Только огромные, неестественно светлые глаза, устремленные прямо перед собой.
Абсолютно кукольная красота, от которой веяло не жизнью, а музейной тишиной. Она шагала так уверенно, будто видела каждый камешек, каждую выбоину лучше любого зрячего. В тот момент, когда они поравнялись с нами, девочка внезапно замедлила шаг. Она не повернулась ко мне. Её взгляд остановился ровно на той точке пространства, где застыл Лука. По моей спине пробежали мурашки, колючие и холодные, как крошка льда.
«Еще одна Катерина?» — пронеслась мысль. Но Катерина была полубесом, в ней бурлила жизнь и строптивость. В этой же малютке я чувствовала лишь пустоту, заполненную чем-то чужим.
— Вы меня видеть хотели? — раздался тонкий, серебристый и звонкий, как колокольчик, голосок. Она продолжала смотреть на Луку, игнорируя моё присутствие. Бес прищурился. Я видела, как он сделал три быстрых шага влево, затем вправо, проверяя свою догадку. Голова девочки поворачивалась вслед за ним с точностью часового механизма. Глаза в глаза. Бездна в бездну.
— Тебя, милое создание, — ответил Лука, и в его голосе впервые на моей памяти не было издевки. Только холодный профессиональный интерес. — Или того, кто тобой сейчас так ловко управляет.
Сопровождающие Вареньку пареньки заметно заволновались. Они переглядывались, явно не понимая, с кем говорит их подопечная — передо мной она почти не фиксировала взгляд, глядя куда-то в сторону.
— Ну, идите в дом, идите, не пугайтесь, — пробормотала странная девочка, косясь на меня. — Наша Марфа Игнатьевна не сильно разборчива к гостям, так что... Вы же там уже были, в доме-то?
— Были, — наконец обрела я дар речи, и Варенька медленно, словно нехотя, перевела свои льдистые глаза на меня. — Ждем именно тебя.
Мы вошли следом за ними. Внутри капустный дух стал невыносимым, почти осязаемым. Видимо, те, кто прибежал первыми, уже водрузили на огонь огромный котелок, чтобы разогреть то, что здесь гордо именовалось обедом. В гостиной, под низким потолком, вовсю кипела жизнь: двое детей лет восьми-десяти, мальчик и девочка, сосредоточенно расставляли по столу щербатые тарелки и раскладывали крошечные, почти прозрачные кусочки черного хлеба. Марфа Игнатьевна вышла из кухни, неся огромный чугунный котел, из которого валил пар, пахнущий кислой травой и старым жиром. Она одарила меня косой, торжествующей ухмылкой.
— Обедать вы с нами явно не станете, барышня, — проскрипела она, опуская котел на стол с тяжелым стуком. — Вы такое, чай, и не едите в своих палатах.
— Вы правы, не стану, — я старалась не смотреть на варево, которое больше напоминало пойло для скота. Моё сердце болезненно сжалось при виде того, как дети жадно уставились на хлеб. — Мы поговорим с Варенькой, а потом я возьму с собой пару ребят покрепче, и мы дойдем до рынка. Он через две улицы, еще не все разъехались. Купим мяса, нормального белого хлеба, масла.
Глаза детей мгновенно округлились. Даже суровая Марфа замерла, не донеся половник до тарелки.
— Уверю вас, голодными сегодня не останетесь, — добавила я, чувствуя, как Лука одобрительно хлопает меня по плечу.
— Только за мясо платишь ты, душа моя, — прошептал он. — Имей в виду, завтра вечером мы идем в казино. Нам нужно отыграть этот приступ благотворительности, иначе скоро сами будем грызть такой же капустный силос.
Я проигнорировала его сарказм, глядя на Вареньку. Девочка села за стол, но к еде не прикоснулась. Она сидела идеально прямо, и я вдруг поняла, что она слушает. Не меня, а все еще нудящего, как последняя, застрявшая между рамами, осенняя муха.
В гостиной воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только швырканьем за столом. Варенька ела сосредоточенно и изящно, что совершенно не вязалось с грубой деревянной ложкой и серой жижей в тарелке.
Я заметила, что только перед ней лежала чистая полотняная салфетка — маленькая привилегия в этом царстве засаленных рукавов.
— Посмотри на неё, Анна Львовна, — Лука материализовался на подоконнике, брезгливо разглядывая мутное стекло. — Сидит, словно за столом в Зимнем дворце. Этакая фарфоровая погибель. Ты заметила, как она на меня «смотрела»? У меня по фантомной коже до сих пор иголки бегают. Она не просто видит, она насквозь проникает.