— Тяжело, — вздохнул Иван Ильич. — Алексей Петрович обнаружил его почти случайно. Его люди обходили семьи, которые подходили под группу, в которой находятся эти дети… Даже не знаю, как поручик пришел к этому варианту. Родители Ивана — люди простые, они до последнего думали, что это просто простуда. В больницу не обращались, доктора семейного не имеют.
Я очень хотела рассказать Ивану Ильичу о наших поисках в библиотеке, о теории Луки и Кати, но вовремя прикусила язык. В медицине, как и в следствии, разглашение информации раньше времени может всё испортить. Да и как бы я объяснила ему, откуда у меня такие подозрения? Со слов моего домашнего беса? Да еще и книга. Волшебная, так скажем. Скажи такое врачу, и он не просто тебя засмеет, но и вовсе перестанет допускать до пациентов.
Доктор внимательно посмотрел на меня. — Анна Сергеевна, простите мне моё любопытство... Но где вы получили такое блестящее… если не медицинское образование, то знания? Ваши замечания по поводу симптомов, ваша манера осмотра... Это не похоже на курсы сестер милосердия.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нужно было отвечать быстро.
— Мой отец был доктором, — я опустила глаза, стараясь придать голосу печальную окраску. — Он очень хотел сына, чтобы передать ему практику, но родилась я. И он... он обучал меня всему, что знал сам. Мы проводили часы за анатомическими атласами и обсуждением случаев.
— Вот как? — Иван Ильич оживился. — А как была его фамилия? Возможно, я знал его? В нашем кругу все на виду.
Сердце пропустило удар. Вот он, риск, о котором я не подумала. Медицинский мир Петербурга конца девятнадцатого века — это тесный клуб.
— Простите, Иван Ильич, — я прижала платок к губам, изображая нахлынувшее горе. — Мне всё еще слишком тяжело говорить об этом. Потеря была внезапной, и воспоминания причиняют мне боль. Давайте лучше вернемся к Ивану.
Я видела, что доктор хочет расспросить меня дальше, но его деликатность взяла верх. Он виновато кашлянул и начал перечислять препараты, которые уже применялись к «заболевшим». Я слушала его, кивала, а сама думала о том, что ложь становится всё сложнее.
Выходя из больницы, я чувствовала на себе взгляды. В этом здании я сегодня была единственным ярким пятном. Но внутри меня росло холодное понимание: мы приближаемся к развязке. И эта развязка может оказаться куда страшнее, чем все сказки, которые Лука рассказывает Катерине.
Глава 44
Если современный Петербург из моей прошлой жизни в это время задыхался в пробках и гудел клаксонами, то утро образца 1884 года обрушивалось на меня звоном медных тазов, ворчанием экономки и едкими комментариями существа, которое официально в списках жильцов не значилось.
Я открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Рядом, в инкрустированном кресле-бержер, сидел Лука. Выглядел он, как и всегда, ослепительно: накрахмаленная сорочка, шелковый жилет цвета переспелой вишни, идеально уложенные темные волосы. Он лениво рассматривал свои безупречные ногти, выгнув ту самую бровь, которая обычно предвещала порцию яда.
— Изволили очнуться, Анна Львовна? — пропел он своим бархатным баритоном, не оборачиваясь. — Я уж грешным делом подумал, что вы решили отоспаться, аки бледнолицая дева, коих обитает в этом здании достаточно, чтобы обеспечить никчемными женами целый полк…
— Заткнись, Лука. И какого черта ты делаешь возле моей кровати в моей комнате? — пробормотала я, садясь в постели. Голова слегка гудела, поскольку ночью мы с Лукой совершали очередную вылазку в очередное злачное место, чтобы сделать кошелёк с нашим бюджетом поплотнее.
Бес испарился, и я принялась расчесываться, а после искать халат.
За дверью спальни послышался грохот, а затем высокий подростковый голос:
— Положи нож на место, ты, рожа рогатая! Я сама морковь почищу!
— Катерина! — донесся громовой бас Степаниды. — Опять ты с пустотой бранишься? Вот те крест, выпорю, несмотря на то, что барышня тебя приветила! И нечего нож хватать, пальцы отчекрыжишь!
Я вздохнула и накинула шелковый халат, валявшийся почему-то за спинкой кровати. К роскоши привыкаешь быстро, особенно когда у тебя в сообщниках бес, способный «наколдовать» выигрыш в любом игорном доме Петербурга. Из забитой и неуверенной в себе девушки я стремительно превращалась в светскую львицу с опасными секретами.
В столовой разыгрывалась привычная мизансцена. Степанида, монументальная в своем гневе и накрахмаленном переднике, стояла у стола, уперев руки в бока. Напротив неё на стуле ерзала Катя. Девочка-полубес выглядела взъерошенной: её серые глаза сверкали тем самым нечеловеческим огоньком, который видела только я. Лука, просочившийся сквозь стену вслед за мной, изящно оперся на буфет.