— Благодарю, Алексей Петрович. Вы, кажется, заняты сейчас чем-то важным? Не хотите ли дождаться меня? – я указывала взглядом на окно, давая понять, что он может дождаться меня, как всегда, в парке.
— Алексей Петрович слишком занят, чтобы развлекать вас, моя дорогая пле-мян-ни-ца, — даже не взглянув на меня, по слогам ответил за офицера мой начальник.
Лука спрыгнул с подоконника и по-хозяйски прошелся за спиной Панфилова, запуская пальцы в его табакерку.
— Ротмистр — упрямый осел, — констатировал он. — А этот ваш златокудрый Алексей... Анна, посмотри, как он на тебя смотрит. Он же уверен, что ты — ангел милосердия. Если он узнает кто ты на самом деле, его инфантильное сердечко лопнет, как перезрелый помидор.
Алексей не дал мне знака, что будет ждать, совершенно отстраненно принял от ротмистра документы и попрощавшись вышел.
— Куда меня понесет сегодня, Глеб Иваныч? Очередное скучное мероприятие? Может вы все же расскажете мне о детях? Есть в деле что-то новое? — спросила я, игнорируя Луку.
— В трущобы Сенной, — Панфилов выпрямился, и в его глазах блеснул холодный стальной блеск, который на миг сделал его похожим на настоящего начальника. Ну, то есть он и был им, но сегодня, кажется, произошло что-то такое, после чего он точно терпеть мои выходки не станет – решила я и прикусила язык. — Говорят, там живет старуха, которая держит приют для бездомных детей. И одна из них — удивительной красоты девочка, которая наизусть читает сказки. А потом люди не помнят, что с ними произошло. Вот такое вот задание. Выясните там все, почистите, если нужно. Берите помощников, коли вдруг образумились. Все. У меня для вас всё!
— Сенная, — скривился Лука, поправляя манжеты. — Фу, Анна, там грязь и клопы. Но, полагаю, вы сегодня столкнетесь с чем-то тяжелым. Понимаете, если это то, о чем я думаю, увидев эту маленькую дрянь, вы не сможете выполнить свои обязанности. Идемте же, пока наш благородный «дядюшка» не начал рычать. Что-то мне подсказывает, что ему сегодня не до шуток.
Я кивнула Панфилову, не дожидаясь его разрешения.
— Мы проверим Сенную. И если я найду хоть один след потустороннего, Глеб Иванович, разберусь. Отчет принесу или отправлю завтра.
Когда мы вышли на улицу, Лука остановился еще о того, как я начала давать указания и сам сказал:
— Поезжайте на Сенную, душа моя. Думаю, мне хватит этого времени, чтобы хоть что-то здесь пронюхать и нагнать вас ровно в тот момент, когда вы выйдете из экипажа.
— Спасибо, Лука, — прошептала я и улыбнулась. Его рыжий взгляд скользил по моему лицу медленно, словно разыскивал на нем неразличимые человеческому взгляду мимические морщинки.
Я, наверное, не так торопилась бы на Сенную, если бы не девочка, читающая сказки. В голове моей очень быстро компилировались причинно-следственные связи. Там, где сказки, там и книжки, а где книжки, там и нашей вполне могло быть место.
Глава 45
Сенная площадь встретила своим привычным многоголосым гулом, запахом влажной лошадиной шерсти, гнилой капусты и дешевого табака. Петербург нынешнего века, здесь, в чреве города, совершенно не напоминал те парадные открытки с атлантами и золочеными шпилями, к которым я начала привыкать. Здесь время застыло в каком-то липком, сером безвременье, где каждый камень мостовой казался пропитанным потом и безнадегой.
Экипаж остановился у двухэтажного здания, которое когда-то, в лучшие свои годы, явно принадлежало крепкому купеческому роду. Но теперь дом выглядел как старик, за которым некому присмотреть: лепнина по карнизу облупилась, обнажая желтоватый кирпич, похожий на гнилые зубы, а окна... Окна были затянуты такой плотной коркой городской пыли и копоти, что казались слепыми. Это не была нищета в чистом виде — крыша была цела, ступени не проваливались, — но здесь явно не хватало «хозяйского глаза».
Или, вернее, здесь жило равнодушие, которое страшнее любого разорения. Пыль и запустение, ставшие нормой жизни. Я поправила прическу и запахнула поглубже дорогое суконное пальто. Луки рядом не было — мой саркастичный спутник клялся догнать, пообещав напоследок, что, если я влипну в историю, он почувствует это по моим подвязкам. Узда Асмодея привычно обхватывала бедра, разливая по телу едва уловимую вибрацию — мою единственную страховку в этом сомнительном месте.
На мой стук дверь открылась не сразу. Послышалось тяжелое шарканье, лязг засова, и на пороге возникла женщина лет шестидесяти. Если бы урюк мог ожить и обрести крайне скверный характер, он выглядел бы именно так. Лицо её было сплошной сеткой глубоких, темных морщин, губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Одета она была в коричневое платье, когда-то дорогое, но теперь засаленное на рукавах и подоле. От неё веяло недоброжелательностью, как от закрытого склепа.
— Чего надобно, барышня? — голос её скрипнул, словно несмазанная дверная петля. — Ошиблись адресом? Здесь не лавка и не присутствие.