— Какое плебейское воспитание, — вздохнул он, закатывая глаза. — Катерина, душа моя, ну зачем так вульгарно? «Рожа рогатая»... Где твой слог? Ты могла бы сказать: «О, благородный дух хаоса, не соизволите ли вы избавить кухню от своего высокопарного присутствия, дабы не смущать девственные очи нашей кухарки?».
Катя зыркнула на него и показала язык пустой области пространства рядом с буфетом.
— Он опять кривляется, — буркнула она мне. — Говорит, что Степанида готовит кашу для свиней, а не для приличных людей.
Степанида только перекрестилась.
— Опять бесуешься, егоза... Анна Львовна, вы уж приструните девку. С раннего утра сама не своя, всё бранится сама с собой и шепчется.
— Лука, оставь ребенка в покое, — прошептала я одними губами и села за стол, принимая от Степаниды чашку крепчайшего кофе. — Тебе мало того, что ты вчера довел до белой горячки того купчика в клубе?
Лука приложил ладонь к груди, изображая крайнюю степень оскорбленного достоинства.
— Помилуйте, Анна! Тот господин имел крайне скверные наклонности в отношении юных модисток. Я лишь слегка ускорил процесс его саморазрушения. И, заметьте, — он щелкнул пальцами, и в воздухе на мгновение материализовалась пачка явно несуществующих в природе ассигнаций, тут же исчезнув в складках его невидимого сюртука, — благодаря этому маленькому акту справедливости мы сегодня ужинаем не потрохами, а перепелами в брусничном соусе.
— Ты греховодник, — Катя схватила сушку и с хрустом её разгрызла. — Тебе за это в аду прогулы ставят.
— В аду, дитя мое, слишком жарко и катастрофически не хватает хорошего портного, — отрезал Лука. — А теперь попрошу тишины. К нам идет вестник. И, судя по запаху казенного сургуча, это от вашего... как его... Панфилова.
В дверь действительно настойчиво позвонили. Через минуту Степанида внесла на серебряном подносе записку. Плотная бумага, четкий, почти военный почерк Глеба Ивановича.
«Анна Львовна, прошу прибыть в Департамент к полудню. Возникли обстоятельства, не терпящие отлагательств. Г.П.»
— Хватит медлить, — я отставила чашку. — Степанида, приготовь синее платье с высокой талией. И вели извозчику ждать.
Степанида, замерла сначала, потом кашлянула, давая понять, что помнит наш уговор, и в списке ее дел эти обязанности не значились.
— Ладно, успокойся, это я репетирую. Надо бы экономку завести, или кто там этим занимается?
— Я и есть экономка и кухарка… — начала было Степанида, но Катерина решила, что ее время пришло, и молчать сейчас как раз не имеет смысла.
— Экономка она, ага, ишь масла сколько в каше? А ты, Анна Львовна к каше даже не притронешься утром. Степанида это прекрасно знает, но ежеутренне наваливает вам цельную тарелку. А потом куда эта каша девается? Естественно, уносится нашей экономкой в направлении своего дома, или дома еёной сестры, где детей штук семь, а то и больше…
— Браво, брависсимо, Катерина, ты наконец смогла вывести эту бабу на чистую воду, да и слова подобрала все правильно. Моя школа! Горжусь тобой, девочка! Только не «еёной». Клянись, что этого я больше не услышу. Говори «её». — Лука смеялся так, что я еле сдержалась, чтобы не поддержать своего помощника. Степанида, похоже, пойманная на правде, как-то присела, уменьшилась, что ли.
— Айдате, барыня, помогу с платьем! — покорно прошептала она и вышла.
— Катерина, научись себя сдерживать, хорошо? – попросила я и вышла из кухни с кружкой. Корсет моя кухарка завязывала куда лучше девочки подростка.
— Правда всем глаза колет, да только прикрываются все ею, как могут… ишь чего… Экономка она! – донеслось до меня из кухни. Катя сегодня, похоже, выпила что-то типа «храброй воды».
В управлении пахло табаком и конторской пылью. Глеб Иванович Панфилов сидел за своим массивным столом, окруженный папками с золотыми гербами. Обер-прокурор Победоносцев, которого я не видела со дня нашей инициации, скорее всего требовал результатов, а результаты пока были только на бумаге в виде медицинских отчетов, над которыми я билась в тайне от Панфилова вот уже вторую неделю.
— Садитесь, Анна, — Панфилов даже не поднял головы. — Сейчас я закончу с Алексеем Петровичем…
Я обернулась. В углу дивана, заваленного картами, сидел Алексей.
— Анна Львовна! — он склонился в поклоне, задержав мою руку в своей чуть дольше, чем позволял этикет. — Вы выглядите... как весеннее утро в этом суровом Петербурге.
Рядом со мной раздался звук, похожий на подавленный рвотный позыв. Лука, невидимый и неслышимый для мужчин, уже устроился на подоконнике, сложив ноги крестом.
— Весеннее утро? Серьезно? — простонал бес. — Этот юноша питается исключительно стихами Фета? Анна, умоляю, спроси его, не тошнит ли его от собственной возвышенности. И посмотри на этот мундир — он же латаный в трех местах! Чистая душа в обносках... какая безвкусица.
Я мягко освободила руку, стараясь не смотреть в сторону кривляющегося Луки. Мне необходимо было расспросить Алексея о новостях, но ротмистр устроил все так, что мы с ним должны были разминуться.