В палату вошел доктор Венчицкий. Он был, как всегда, безупречен: белоснежный халат, мягкая улыбка, глаза, за которыми скрывался холодный аналитический ум.
— О, Анна! Какая приятная встреча в этих печальных стенах, — он радушно кивнул мне, а затем переключил внимание на Бориса. — А вы, должно быть, брат многострадальной Наденьки? Рад, что вы приехали. Родственники — это та нить, которая иногда удерживает душу здесь. Хотя, признаться, ситуация тяжелая. Вот, к примеру, Оленьки… Бедная женщина так убивается, что мы были вынуждены положить её в общее отделение. Сердце не выдерживает, постоянные приступы. Так что, вы пожалуйте держаться, как мужчина!
Я зацепилась за эти слова, как утопающий за соломинку. Мать Оленьки.
— Извините, господа, — я присела в реверансе. — У меня много дел в перевязочной. Борис Александрович, мы еще поговорим. Я почти бегом бросилась искать мать Ольги. Сестры быстро подсказали палату.
— Будьте с ней побережнее, — шепнула мне пожилая санитарка. — Она едва дышит, только на успокоительных отварах и держится. Красавица была, а теперь — тень.
Я вошла в палату. На кровати сидела женщина. Нет, это была старуха. Седые пряди выбивались из-под чепца, кожа обтянула скулы, как пергамент. Но глаза… в них горело то же безумие, что я видела у отца Обольского. Я присела на край кровати, поставив перед ней чашку чая, в которую незаметно капнула из своего пузырька — настойка, укрепляющая сердце и проясняющая разум.
— Выпейте, милая. Это поможет. Меня прислал Алексей Петрович, жандармский офицер. Вы ведь говорили с ним?
Женщина медленно кивнула, делая глоток. Её руки дрожали, расплескивая чай на одеяло. — Он просил меня поговорить с вами еще раз, — мягко продолжала я. — Мужчины часто не замечают деталей, которые видим мы, женщины. Расскажите мне о книге. Той самой, которую видел ваш муж или, может быть, вы сами. О книге с черным переплетом, от которой пахнет старой кожей и… чем-то еще.
Женщина вдруг замерла. Её взгляд сфокусировался на мне.
— Книга… — прошептала она, —… она пела. Вы слышите? Она и сейчас поет где-то в подвалах…
Я пошатнулась и присела на край койки. Нам еще не хватало, чтобы родители начали сходить с ума! Подозвав медсестру, я спросила – все ли хорошо с головой у этой женщины? Мне ответили, что все прекрасно. Она совершенно в себе, просто вымотана горем и страхом.
— Я Анна, а как вас зовут? Извините, я не спросила сразу, — я решила начать еще раз, и если она не выйдет из оцепенения и не перестанет нести эту дичь, придется сообщить докторам, что пора сменить больницу.
— Лидия. Я Лидия Михална Ростова. А книга эта, и правда… не подумайте, я с ума не сошла, вы же сами сказали, что вам можно сказать все, что не могу сказать мужчине. Мужчины жестоки, грубы, и нисколько не смыслят в духовном. А книга и правда, пела. Сначала я подумала было, что на первом этаже прислуга новая напевает, даже хотела идти и попросить спеть для нас с Олюшкой. Та-ак пронзительно и так нежно звучал голос. А когда вошла в комнату дочери, чтобы спросить – нравится ли ей, то поняла, что ошибаюсь. Звук шел от постели Олюшки. Она уже говорила с трудом, и все повторяла, что силы заканчиваются.
— Верю, есть такие книги, можете совершенно быть спокойны, только не делитесь этой информацией здесь. Сами знаете… Вы мне скажите вот что… Как начала болеть Ольга? После чего? Кто приходил в дом до этого? У кого она могла взять книгу?
— Да, никого, говорю же, к нам не ходит никто. Доктора позвали, когда она уже с чиханием этим первый день лежала. Тот питье ей дал, сказал дать выспаться и из кровати не вставать. Мол, само пройдет, всего-то легкая простуда!
— Температура была высокой? – спросила я.
— Нет, только чихала, будто пылью надышалась, и все. Глаза покраснели, нос. Я думала, утром гореть уже начнет, как всегда бывает, а она не начала. Чихала меньше, а сил все убавлялось и убавлялось, - мать Ольги говорила по делу, не уходила в свое горе, и мне очень она нравилась.
Я пообещала сделать все возможное, а ее попросила повспоминать первые дни. Особенно, то, что было до момента, когда она зачихала! И мне пора было вернуться к Борису, а то, не ровен час, найдется желающий разбудить Алексея. У меня было в планах пока разузнать все у брата Наденьки.
Глава 37
Алексей после сна действительно посвежел. Я держала Бориса, сколько могла, рассказывая ему какие-то совершеннейшие небылицы про устройство больничного быта, лишь бы дать поручику лишние полчаса благословенного покоя.
Когда Алексей, наконец, вошел в палату, Борис уже торопливо застегивал сюртук, собираясь уходить. Он снял комнату в доходном доме неподалеку и собирался пробыть в Петербурге еще дня три, не больше. Матушка его хворала, младшие дети сидели друг у друга на головах — кому-то надо было налаживать жизнь в усадьбе, да и служба не ждала.