В комнате мгновенно похолодало. Я почувствовала, как волоски на моих руках встали дыбом. Лука, до этого момента сохранявший скучающую мину, вдруг начал меняться. Он не просто выпрямился — он словно стал заполнять собой всё пространство кухни. Его фигура обрела пугающую четкость, плечи раздались, а в глазах, обычно искрящихся сарказмом, вспыхнуло тяжелое, багровое пламя. Воздух вокруг него задрожал от избытка древней, первобытной силы.
— Игрушечный? — голос Луки прозвучал не из горла, а будто из-под половиц, вибрируя в костях. — Ты, погрязшая в человеческом быту, смеешь судить о моей мощи, тварь служебная? Да я...
— Ой, полноте вам, — Настя даже не вздрогнула. Она лишь тяжело вздохнула и принялась за оставленный по случаю нашего прихода картофель. Она спокойно «мундир» с вареных клубней. — Извините меня, господин хороший. И вы, барышня Анна, простите. Я не со зла. Просто... — она на мгновение отвела взгляд, и в нем промелькнула такая бесконечная усталость, что гнев Луки начал опадать, как сдувающийся шар. — Просто я всех мужиков одинаково ненавижу. Хоть людей, хоть бесов. От них одни хлопоты и шум, а толку в хозяйстве — как от козла молока.
Лука медленно возвращался к своим обычным размерам, ворча под нос что-то на «высоком штиле», состоящем пополам из латыни и отборного мата.
— Сударыня, ваше сравнение столь же неуместно, сколь... — он запнулся, подбирая слово, — сколь неуместна попытка засунуть мироздание в наперсток! Анна, ты слышала? Игрушечный! Да я её прабабку еще в аду за пятки кусал, когда она там в очереди на воплощение стояла!
Катерина, сидевшая на лавке, слушала всё это с олимпийским спокойствием. Для неё этот сюрреалистичный диалог был привычным фоном жизни. Я подошла ближе к Насте, понизив голос:
— Настя, вы ведь... живете очень долго. Лука сказал, вы тоже из их числа. Но у вас дети. Настоящие дети. Как это возможно? И знают ли они? Настя посмотрела на младших, потом на Катю.
— Давно живу, Анна. Очень давно. Триста лет назад я была другой, и хозяйка у меня была святая женщина, царствие ей небесное, хоть мы и по разные стороны баррикад. За её доброту мне и даровано было право... человеческий вид иметь. Но за всё есть цена. Дети мои — люди. Они рождаются, растут, любят меня... а потом стареют и умирают. А я остаюсь. И снова переезжаю, снова меняю имена, чтобы соседи не начали креститься, глядя, как мать остается молодой, пока её дочь превращается в старуху.
Она погладила Катю по рыжим волосам. Та посмотрела на нее и улыбнулась.
— Старшие дети всегда узнают правду. Рано или поздно. Катерина вот раньше всех поняла. Иначе нельзя — им же потом за младшими смотреть, когда я в очередной раз «исчезну» для мира, чтобы вернуться под другим именем. С ней-то связь буду держать до конца… Вот и скажите, барышня, где тут хорошее? Это не подарок мне, это мне кара! Каково это — видеть, как твои собственные дети превращаются в стариков, пока ты сама остаешься… живой? Не знаете… И слава…
Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Эта женщина не была монстром. Она была заложницей собственного бессмертия, обреченной на вечное материнство и вечную потерю.
— Я позабочусь о Кате, — тихо пообещала я.
— Знаю, что позаботитесь, — Настя кивнула. — Вы хорошая. Странная, колючая, но сердце у вас живое.
Мы уходили из этой тесной квартирки под ворчание Луки, который никак не мог успокоиться.
— Игрушечный... Нет, ты слышала, Анна? Эта... эта баба смеет называть меня игрушечным? Да я — квинтэссенция ужаса! Я — тень, скользящая по векам спящих королей! Я историческое наследие этого гнилого города!
— Если ты не заткнешься, Мефистофель недоделанный, я прикажу ночевать неделю в этом доме, и присматривать за детьми, пока Настя ищет работу, и я не шучу, — сквозь зубы прошипела я.
Обратно мы ехали молча. Город за окном пролетки медленно погружался в вечерние сумерки. Осенние листья, сорванные ветром, бились о кожаный верх экипажа. Катерина сидела напротив меня, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома, и в её глазах не было страха. Только спокойная решимость человека, который видел изнанку мира и решил, что сможет в нем выжить.
Я же думала о Насте. О книге, которую мы ищем. О том, что мне как-то придется здесь жить, и принимать то, что происходит вокруг. Мир становился всё сложнее, и границы между светом и тенью, между человеком и бесом, стирались окончательно.
— Лука, — позвала я, когда мы уже подъезжали к дому.
— «Игрушечный демон» слушает, — буркнул он из угла.
— Перестань. Ты — это ты. И без тебя я бы давно сошла с ума в этом Петербурге.
Бес промолчал, но я видела, как он чуть заметно выпрямил спину. На сегодня сарказма было достаточно. Нам предстояла совершенно новая жизнь.
Глава 35