Девочку я устроила спать в гостиной, которая, помимо своего прочего функционала, служила мне и кабинетом. Расстелила на диване чистое белье, отправила Катю мыться, а она, уже на втором шагу, обернулась и напомнила, что пришла сюда работать, а не прохлаждаться. Я лишь отмахнулась, пообещав, что обсудим это завтра – день был слишком тяжелым для высокопарных разговоров.
Катя уснула почти мгновенно, едва голова коснулась подушки, и я, укрыв ее одеялом, присела рядом. В полумраке комнаты, у старинного бюро, обнаружился Лука. Он сидел, подперев подбородок рукой, и задумчиво разглядывал спящего ребенка.
— Лука, — начала я, — наверное, будет лучше, если ты теперь поселишься здесь, в гостиной. Твоя комната… ну, ты понимаешь. Тебе ведь без разницы, где сидеть: в моём кресле, или ведре с углём. Да и, надеюсь, ты сумеешь не зубоскалить, когда я работаю.
Лука, изображая оскорбленную невинность, демонстративно запахивался в свой невидимый халат, а потом, сложив руки на груди, начал причитать:
— О, конечно! Луку давайте держать в чёрном теле! Кормить сухарями, а спать класть на пороге, чтобы совсем уж низвергнуть до уровня приблудного пса! Я, между прочим, бес родовой, а не дворовая шавка, которую можно походя отдать первому встречному ребенку. Вот так всегда: сначала клянутся в вечной верности, а потом выгоняют из опочивальни по первому чиху! И это после всех моих заслуг! Кто, если не я, терпит твой вздор, выслушивает девичьи ахи и охи, и вообще, не потерял еще рассудок в этой обители благородного безумия?!
Его нытьё лилось бесконечным потоком, пока я не сказала:
— Замолчи, Лука. Девочка спит.
Я смотрела на Катю. Ссутулившаяся фигурка, дыхание ровное и безмятежное. Грусть кольнула сердце.
— Ладно, Лука, — вздохнула я, — пока пусть всё будет так, как есть. А потом, когда мы заимеем большой дом, у всех нас будут свои комнаты. И тебе, возможно, даже отдельный амбар.
Глаза беса тут же загорелись. Он распрямился, словно только что нашел клад.
— Большой дом?! Анна, это уже серьезный разговор! Тогда я тебе нарисую проект, не побоюсь этого слова – имения! С баней по-черному, чтобы можно было как следует пропариться от всех этих человеческих предрассудков. С прудом, где будут жить зеркальные карпы, и чтобы в лунном свете их чешуя серебрилась, а ты, моя дорогая, сидела на веранде и любовалась… И, конечно, винный погреб! Обязательно винный погреб! Чтобы там хранились такие вина, от которых даже у меня душа радовалась!
На этой жизнеутверждающей ноте я и удалилась в свою спальню. Все его фантазии о поместье я дослушивать не стала, хотя и в голове не укладывалось – на какие средства мы этот особняк купим.
Утро встретило меня не пением птиц, а криками с кухни. Едва я успела открыть глаза, как привычный мирный уклад разрушился кагалом и визгом.
— Змея подколодная! — надрывалась Степанида, чей голос мог посоревноваться в громкости с пароходным гудком. — Язык проглотила, бесстыжая! Руки-то твои, поди, сами к блинам тянутся, как чужие?! А ну-ка, признавайся, откуда ты здесь взяла и что своровала? Сколько утащила, проходимица этакая?!
Я вскочила с постели, на ходу натягивая халат. Из приоткрытой двери кухни неслось кряхтение, возня и жалобное попискивание Кати.
— Степанида! Что здесь происходит?! — я ворвалась на кухню, где застала апокалиптическую картину. Степанида, с лицом, багровым от негодования, держала Катю за шиворот, словно котенка. Девочка, покрасневшая и растрепанная, отчаянно пыталась вырваться, но в одной руке крепко сжимала блин, который явно не успела донести до рта.
— Барышня! Да вы посмотрите на это отродье! Едва свет замаячил, а она уже чужое тянет! Эка невидаль! Дочь падшей женщины, что с неё взять! Позор! Вы ее придержите, а я за жандармом схожу. Гнать её взашей надо, пока не обнесла весь дом!
Катя всхлипнула, но не отпустила блин. Её глаза, полные обиды и слез, уперлись в меня.
— Степанида! — мой голос прозвучал резко, обрывая поток возмущений. — Прекрати немедленно! Никто никого гнать не будет! А ты, Катя, положи блин обратно, если он не твой. А если твой – ешь спокойно.
Степанида выпустила девчонку так резко, что та чуть не упала.
— Да как же так, барышня?! Это же пошлость! Это же… зараза!
— Это МОЙ дом, Степанида, — я перевела взгляд на неё. — И я решаю, кому здесь быть, а кому нет. А Катя, — я взглянула на девочку, — теперь часть ЭТОГО дома. Обижать её не позволю никому, ясно?
В этот момент на кухне появился Лука. Заспанный, с растрепанными волосами и видом хозяина дома, которому посмели помешать высыпаться. Он потянулся и страдальчески застонал.
— О, горе мне! Какое нечеловеческое утро! Я же не выспался! Теперь у меня под глазами будут такие мешки, — он драматично провёл пальцами под веками, — что в них можно будет сложить всех вас и утопить в ближайшей канаве! Просто не могу перенести такую несправедливость! Моя красота увядает… Вы, люди, хоть понимаете, на что обрекаете беса, лишая его драгоценного сна?!