— Какого черта ты позволяешь ему на себя орать? — прошипел бес мне прямо в ухо. — Нет, я решительно отказываюсь понимать человеческих женщин! Вы требуете равноправия, носите эти жуткие неудобные корсеты, чтобы казаться статными, строите из себя загадочных сфинксов, знающих себе цену… А потом стоите и слушаете, как какой-то потный жандарм в мундире не по размеру голосит на вас, будто вы украли у него серебряную ложку! Где гордость, Анна? Где твой внутренний огонь? Испепели его взглядом, или это сделаю я!
Я сделала вид, что кричали совершенно не мне, а невидимого оратора справа от меня и вовсе не существует. С вежливой, почти безмятежной улыбкой я начала подниматься по ступеням. Поравнявшись с пыхтящим ротмистром, я не сбавила шаг, лишь чуть склонилась к нему и процедила сквозь зубы:
— Если будете орать на меня, как на свою нерадивую горничную, сами станете ловить эту бесовскую шваль, любезный Глеб Иванович.
Оставив его глотать ртом воздух, я спокойно прошествовала в его кабинет. Когда ротмистр, наконец, ворвался следом, я уже удобно устроилась на кожаном диванчике, с интересом листая какую-то забытую на столике папку. Глеб Иванович подлетел ко мне и бесцеремонно выхватил картонку из рук.
— Ты не можешь брать всё, что тебе хочется! Ты не можешь отвлекать моих людей от дела! — он начал нервно мерить кабинет шагами, заложив руки за спину. — Какого черта ты вообще забыла в Градской больнице? Какого черта ты работаешь там сестрой милосердия?!
Лука тем временем по-хозяйски уселся в кресло ротмистра, закинув ноги в начищенных штиблетах прямо на полированный стол.
— Не много ли чертей вспоминает ваш драгоценный начальник, Анна? — философски протянул бес, разглядывая свои ногти. — А потом эти смертные жалуются на скарлатину, чахотку и прочие прелести. Сами зовут нас, сами жрут в три горла коньяк с самогоном, кормят нас своими пороками, а потом пытаются изгнать с помощью креста и молитвы. Словно кошек заводят: пока котенок милый — играют, а как подрастет и начнет гадить в тапки — выбрасывают на мороз. Лицемеры.
Я смотрела на распинающегося ротмистра абсолютно спокойно, не испытывая ни малейшего чувства вины, и он это прекрасно читал по моим глазам.
— Это мое личное дело, Глеб Иванович. Я занимаюсь больницей исключительно в свободное от работы время. Богоугодное…
— Какого черта ты вертишься возле этих детей?! — не унимался он, не дав мне договорить.
— А вы сами не видите, что это не обычная болезнь? — я выгнула бровь.
— Там не пахнет ни духами, ни бесами, ничем таким! — отрезал ротмистр.
— Плохо нюхаете, — парировала я. — Видимо, там пояс по магии куда чернее того, что мы вообще в силах сейчас осознать.
— Пояс? — растерянно переспросил он, сбитый с толку странной терминологией. Я лишь небрежно отмахнулась.
В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет стремительно, как порыв осеннего ветра, вошел Алексей. Не заметив меня на диване, он с порога выпалил:
— Книга, Глеб Иванович! Книга была у троих, и это пока всё, что мне удалось узнать… — Молчать! — рявкнул ротмистр, резко указывая на меня пальцем.
Я грациозно поднялась с дивана, расправила складки платья и с легким поклоном произнесла: — Именно это я и хотела услышать. Премного благодарна.
Я направилась к выходу. Алексей, растерянно моргнув, тут же развернулся и поспешил за мной. Когда мы вышли на лестницу и начали спускаться, сверху снова навис багровый Глеб Иванович.
— Что здесь вообще происходит?! Какого черта меня никто не слышит?! Куда вы направились?! — его бас раскатился по всему управлению. Писари и жандармы внизу мгновенно замолчали и испуганно втянули головы в плечи. Все, кроме нас с Алексеем, продолжавших ровно спускаться к выходу.
— Восемнадцать, Анна, — самодовольно хмыкнул идущий рядом Лука. — Восемнадцать раз эта «иерихонская труба» помянула чертей. Думаю, небольшой бесенок уже прочно прицепился к его сапогам. Он еще не пахнет серой, но дай ему помянуть нашего брата еще раз десять, и нам можно будет смело отправляться на дело — бесята растут быстро, скоро ротмистр взвоет от проблем.
Мы с Алексеем вышли на улицу. Осенний Петербург встретил нас стылым ветром, гонящим по мостовой сухие листья. Мы зашагали прочь от управления, обсуждая новую жертву.
— Мать Ольги вспомнила о книге почти сразу, — тихо рассказывал Алексей, кутаясь в шинель. — Говорит, странный фолиант заметила даже не она, а их лечащий доктор, он и обратил ее внимание. Сама она не придала этому значения: сейчас в свете модно увлекаться всяким оккультизмом, спиритизмом… Тем более девочка уже хворала, ей было не до того.
— Вы меня вообще не слышите, Анна Львовна? — возмущенно встрял Лука, заглядывая мне в лицо. — Или этот тщедушный хлыщ своим изможденным видом полностью завоевал ваше сердце? Так я тоже могу стать не таким блестящим, раз уж вы питаете слабость к чахоточным романтикам!