— Я почти монахиня в этих стенах, — присев на табурет, где до меня, видимо сидел гость, я повернулась к его сыну и принялась рассматривать его лицо. — И мне, как личному дневнику, вы можете поведать что-то… что-то вас удивившее, а может, что-то показавшееся неправильным, или даже невозможным. Мне – можно. Тогда, вероятно, вам станет легче, и совсем с мизерной долей вероятности, но легче станет ему, — я указала на мальчика. Он был не похож на отца, и явно не вымахал бы в почти двухметрового бравого господина. Полный, рыхлый, ростом, может, чуть боле метра шестидесяти. Но отец его любил и дорожил им. Единственный сын?
— Я вас не понимаю. То есть… что вы хотите услышать от меня? — на его лице и в голосе появились неуверенности и надежда. Я знала, как действует размеренный, чуть психоделический темп разговора чуть пониженным голосом. Люди прислушиваются к нему, замирают, вникая в суть.
— Мне посчастливилось познакомиться с одним из следователей. Алексеем Петровичем…
— Добролюбовым? — уточнил Обольский, к слову, так и не представившийся, как и я.
— Д-да, — протянула я, понимая, что не слышала еще ни разу фамилию офицера, с которым столько времени уже общаюсь. И за долю секунды в голове пронеслось, что фамилии у нас с ним настолько противоположны: лихо и добро. — Он не спит ночами, можно сказать, роет землю, чтобы хоть чуточку продвинуться в… понимании этого случая.
— Но… при чем здесь жандармерия? — «клиент» начал выходить из-под моего обаяния, замешанного на психоделике, и я поспешила вернуть его обратно.
— Думаю, что болезнь – это лишь… результат, а не причина. Понимаете? — для пущего эффекта я осмотрелась, словно кто-то должен был появиться. — Вам же не сложно подумать и отметить что-то… такое, чего раньше не замечали…
Я даже было подумала, что Лука, заскучавший без своего портного, выступающего теперь для него мороженым, которое хотелось бы съесть, а разрешают только лизнуть раз в день, удалился. Но тот молча сидел на подоконнике и смотрел на меня с уважением. Впервые, наверное, его лицо выражало внимание и обостренное понимание.
Обольский замер. Его ярость за мгновение сменилась растерянностью.
— Книга... — пробормотал он, опускаясь на стул. — Старая такая, огромная. Кожаный переплет, пахнет... как будто ее достали из тряпок. Я мельком видел ее у сына в комнате за пару дней до того, как он слег.
Я почувствовала, как Лука за моей спиной подобрался. Его присутствие стало ледяным.
— Что, кроме ее вида в ней было странного? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.
— Буквы, — Обольский потер лицо ладонями. — Я не последний человек в этой империи, я знаю языки. Но это... это были не буквы. Какие-то ломаные знаки, значки, которые…
— Двигались, как жуки, — прошептал Лука за моей спиной.
— … двигались, что ли… Ну, знаете, у меня много работы, да еще единственный сын слег, жена давно упокоилась, и за ним присматривала моя сеста…. — быстро затараторил Обольский, словно боясь, что, если промолчит, потом не скажет, а «это» и окажется самым важным для выздоровления единственного ребенка. —Я хотел забрать ее, отругать его за то, что таскает в дом всякую дрянь от букинистов... Но отвлекся. Работа, дела... А когда он вовсе слег, и я, сидя в его комнате осмотрелся, чтобы найти ее — ее не было.
— Может, слуги прибрали? — осторожно спросила я.
— Я перерыл весь дом! — он вдруг сорвался на крик, и я увидела, как в углу палаты дрогнула тень — Лука едва сдерживался от нетерпения, но не перебивал.
— Ее нет! Сын с того момента не выходил из дома, он не мог ее вынести. Она просто... испарилась. А на следующий день он перестал говорить.
— Спроси его, спроси, было ли похоже, что мальчик ее читает и все понимает? — теперь за моей спиной тараторил Лука.
Я передала вопрос и Обольский поднял на меня испуганный взгляд.
— Я-аа, знаете… откуда вы это знаете? Кто вы? Почему вы это знаете? — мужчина задавал мне совершенно правильные вопросы, и в этот момент я сделала вывод, что он, вероятнее всего, станет самым лучшим, а может и единственным моим помощником в этом деле.
— Теперь вы перестанете относиться ко мне как к странной женщине? Я тоже хочу, чтобы эти дети жили, чтобы были счастливы и родили вам наследников. Меня зовут Анна Львовна. Я написала вам свой адрес, а вы напишите мне ваш, — я протянула лист, вырванный из блокнота и блокнот с карандашом. Он принял их и к моей радости, что-то быстро начал писать мелким, забористым почерком. — Я попрошу вас никому не рассказывать о книге. Вы этого и не делали, потому что понимаете, что вас посчитают…
— Да, понимаю, но, когда вспоминаю ее, у меня по спине, будто пробегают эти самые буквы, - Обольский выдохнул и протянул было руку, но одернул себя и представился без рукопожатий, — Николай Феофанович Обольский!
Я вышла из палаты, чувствуя, как внутри всё сжимается. Книга. Книга с «живыми» буквами.