Он протянул мне конверт. Бумага была плотной, и я ощутила приятный вес монет и хруст купюр. Деньги — это свобода, а свобода мне была нужна как никогда. Я убрала конверт в редикюль и, коротко кивнув на прощание, вышла.
Уже в коридоре, у самого выхода, я едва не влетела в Алексея. Он выглядел взмыленным, а в глазах горел тот самый огонек лихорадочного поиска, который я так часто видела у следователей перед прорывом. Он не сказал ни слова, лишь коротким, едва заметным жестом указал на сквер через дорогу.
Я вышла на улицу. Петербург сегодня был непривычно ласков. Солнце, еще по-летнему яркое, но уже с той особенной прозрачностью, которая бывает только перед осенью, заливало площадь. Воздух пах сухой листвой и остывающим камнем. Я присела на скамью в тени старого клена, и через пару минут рядом приземлился Алексей.
— Вы были вчера в больнице? — спросил он без предисловий.
— Была, — я вздохнула, глядя, как золотой луч играет на носке моего сапожка. — И мне очень тревожно, Алексей.
— Может быть, ваша тревога — результат чтения дела с портным? — он замялся. — Я знаю, оно тяжелое. Эти подробности…
Я покачала головой, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный цинизм.
— Нет. Дело о портном — это просто грязь. Но если он действительно виновен, то долго он не продержится. Понимаете, человеческая психика — штука хрупкая. Он либо сорвется под гнетом собственной тайны и сдастся, либо, что вероятнее, объявит о себе. Такие люди жаждут известности. Им мало убивать, им нужно, чтобы об их «искусстве» узнали. Он ждет аплодисментов, Алексей. И если мы их ему не дадим, он устроит бенефис.
Алексей хмыкнул. В этом звуке было сомнение, смешанное с интересом. Он смотрел на меня так, будто я была диковинным зверем из заморских стран.
— У вас очень… необычная точка зрения, Анна Львовна. Иногда мне кажется, что вы видите людей насквозь. Но всё же, вы слишком верите в логику там, где правит безумие.
Я непроизвольно повела плечом, сдувая воображаемую пылинку. В этот момент я поймала себя на жесте, который когда-то видела у отца — он так тоже сдувал несуществующие пылинки, готовя плечо под погон, когда играл в карты. Старая привычка, въевшаяся в подкорку.
— Безумие тоже логично, если знать его правила, — отрезала я. — Но мы отвлеклись. Что с новым мальчиком? С Обольским?
Лицо Алексея омрачилось.
— Его отец, господин Обольский… Это катастрофа. Он, пожалуй, единственный из всех родителей, кто до сих пор имеет вес при дворе и в министерствах. Семья не была на виду, они жили уединенно, и кто-то, ну, преступник… если он есть, конечно, видимо, решил, что они — легкая мишень. Обольский не выходит из Управления и больницы. Он требует результатов, он кричит на жандармов, он мешает врачам. Он раздавлен горем, но его гнев… он парализует работу.
Я внимательно слушала, понимая, куда он клонит.
— И что вы предлагаете? Почему вы рассказываете это мне?
Алексей подался вперед, понизив голос.
— Помогите нам, Анна. Поговорите с ним. В одежде сестры милосердия, с вашим спокойствием и этим вашим умением… проникать в душу. Он не слушает чиновников, он видит в нас только врагов, которые не смогли защитить его сына. Но вы… вы для него будете ангелом утешения.
Я ощутила, как внутри шевельнулся азарт. Поговорить с родственником жертвы — это лучший способ узнать детали, которые не попадают в протоколы. Но Обольский — скандалист и влиятельный человек — не самый приятный объект для беседы. С такими нужно играть тонко.
— Когда и где я могу его найти? — спросила я, уже прикидывая в голове план разговора.
— Завтра утром, — Алексей заметно воспрял духом, его плечи расслабились. — Сразу после врачебного обхода он приходит в палату к сыну. Доктор Венчицкий его жалеет, пускает, но и он уже не может постоянно отвечать на одни и те же вопросы. Если вы… если вы его перехватите, это будет спасением для всех.
Я кивнула, глядя вдаль, где на горизонте уже собирались первые за последние дни тучки.
— Хорошо, Алексей. Договоритесь с доктором, чтобы меня пропустили без лишних расспросов. Я займусь господином Обольским. Но учтите — я буду задавать свои вопросы. И ответы на них могут вам не понравиться.
Алексей улыбнулся — впервые за весь разговор.
— Я верю, что вы поможете, Анна. Почему-то я в этом абсолютно уверен.
Он ушел, а я осталась сидеть на скамье, чувствуя, как осеннее солнце греет мне спину. В душе начинала теплиться надежда на новые вводные для моей схемы.
Я автоматически коснулась крючка на поясе через ткань платья и поймала себя на том, что приобрела новую привычку, успокаивающую с одной стороны, а с другой, постоянно напоминающую, в каком мире мне приходится жить.
Пора было возвращаться домой. Нужно было подготовиться к завтрашнему утру, ведь роль «ангела утешения» требовала куда больше сил, чем роль «охотника на бесов».