— Пропади до момента, пока я тебя не позову, — велела я ему, когда мы, наконец, добрались до дома. — Видеть твою хитрую физиономию больше не могу.
Дома я засыпала с ощущением странной тревоги, которая, впрочем, быстро сменилась усталостью. Завтра. Завтра я пойду к модистке. Я заслужила это чертово платье.
Меня разбудил стук. Не просто стук, а методичное, настойчивое вколачивание кулака в мою дверь, которое, казалось, ставило целью пробить брешь в мироздании. Я со стоном вынырнула из теплых объятий перины. В комнате было еще темно — тот самый серый, промозглый питерский предрассветный час, когда даже крысы предпочитают оставаться в норах.
— Да чтоб вас всех черти задрали по кругу! — прохрипела я, нащупывая тапочки. — Где мой бес, когда он так нужен? Где та мифическая служанка, о которой ты ныл вчера, Лука? Она бы сейчас послала этого дятла куда подальше, а я бы спала.
Я доплелась до двери, на ходу запахивая халат. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, заспанный, с красным носом и в кепке, натянутой на самые уши.
— От поручика! От Алексея Петровича! — выпалил он, протягивая мне конверт. — Велено в руки отдать, срочно!
Я моментально проснулась. Холодный воздух из коридора окончательно выветрил остатки сна. Выхватив конверт — пухлый, тяжелый, залитый густым слоем сургуча с каким-то невнятным оттиском — я кивнула пацану.
— Ой, Алеша, Алеша... Чего ты там так тщательно залил сургучом? Секреты государственной важности или просто избыток канцелярии? — бубнила я под нос, шагая в кухню.
Я не стала открывать письмо сразу. В этом была какая-то своя пытка и свой ритуал. Сначала — огонь. Печка неохотно затрещала, принимая сухие щепки. Потом — кофе. Черный, крепкий, пахнущий прошлой жизнью. Пока вода закипала, я успела быстро одеться в свое повседневное, понимая, что такие письма обычно не сулят спокойного завтрака в постели. Они призывают к моментальному выходу в мир, где всё ломается и болеет.
Сделав первый, обжигающий глоток, я сломала сургуч. Внутри лежал всего один лист, исписанный торопливым, но четким почерком Алексея.
«Анна Львовна, простите, что позволил себе так рано отправить к вам посыльного, но мне показалось, что вас интересует данное дело. Хочу встретиться с вами до службы в том же сквере. Если вы не против, то до восьми утра... А еще, узнал, что Наденьку доктор привез в Петербург из Москвы. Теперь она здесь с остальными... кто заболел той же хворью. Жду вас».
У меня было чуть больше получаса. Допить кофе, привести в порядок волосы, которые после ночи напоминали взорвавшийся стог сена и найти извозчика. Но тут я вспомнила, что в моем ридикюле лежат выигранные деньги. Я теперь богатая женщина — ну, относительно — и могу не торговаться с каждым старым клячником до хрипоты.
Быстро допив кофе, я накинула пальто и выбежала на улицу. Воздух был колючим, но это даже бодрило. Проходя мимо дворницкой, где, как мне казалось, плотность теней была чуть выше обычной, я шепнула:
— Лука, за мной.
— Ну вот, — его голос возник прямо у моего уха, пропитанный совершенно искренней, густой обидой. — Лука теперь навроде верного пса? Свистнула — и я должен бежать, задрав призрачный хвост? А где «Доброе утро, мой драгоценный помощник»? Где «Как спалось твоей инфернальной сущности»?
— Не начинай, бес. У меня нет времени на твои душевные травмы. Мы едем к управлению жандармерией. Алексей Петрович позвал встретиться в сквере, ново…
— А ты сразу и бежать... — перебил меня Лука, материализуясь уже на подножке извозчика, которого я поймала буквально через минуту. — Знаете, Анна Львовна, я хоть и бес, но в психологии полов понимаю побольше вашего. Мужчина — он по своей натуре охотник. А когда дева сама бежит в его путы по первому свисту, спотыкаясь о собственные юбки, он к ней очень скоро охладевает. Вы бы хоть для вида часок подождали. Пусть бы помучился в сквере, померз.
— Заткнись, психолог половой, — огрызнулась я, усаживаясь поудобнее. — Таких учителей я знала-перезнала, и советы твои мне нужны так же, как этой лошади — пятое копыто. Я хочу увидеть Наденьку. Хочу осмотреть девушку лично. Только так можно понять, имеем ли мы дело с какой-то экзотической заразой, которую наши эскулапы не в состоянии диагностировать, или здесь замешано что-то, что лечится не порошками, а экзорцизмом.
— Ой, всё, — Лука картинно отвернулся, глядя на проплывающие мимо фасады. — Лечите, диагностируйте. А я буду сидеть и скорбеть о вашем утраченном женском достоинстве.
В сквере было пусто и зябко. Алексей стоял у той же скамьи, заложив руки за спину. Увидев меня, он шагнул навстречу, и на его лице отразилось такое облегчение, будто я была его единственным шансом на спасение.
— Анна Львовна! Благодарю, что пришли. Он окинул меня взглядом и тут же нахмурился. — Вы совсем замерзли, у вас нос покраснел. Позвольте, накиньте мой бушлат, я постою в мундире, мне не привыкать.
Я невольно улыбнулась. Его рыцарство было таким искренним, что даже Лука на секунду перестал ворчать.