— Слушаюсь, госпожа. Но помните: вода уже нагрелась. Самое время для... водных процедур и примерки. И не забывайте, что мы сегодня выиграем кучу денег. Подумайте за водными процедурами как вы хотите их потратить!
Он растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона и тихий, ехидный смешок. Я осталась одна с топором, тазом горячей воды и черными кружевами, которые стоили целого состояния и, по совместительству, являлись моей главной надеждой на выживание в этом безумном городе. Ну что ж, Анна Львовна. Кажется, твоя карьера патологоанатома официально закончилась и началась какая-то совершенно другая, гораздо более... двусмысленная история.
— Подвязки... — прошептала я, запуская руку в шкатулку. — Серьезно, бабули? Хотела бы я на вас в этом посмотреть...
Серебро под моими пальцами оказалось неожиданно теплым.
Глава 18
Вечер в игорном доме прошел под аккомпанемент шуршания карт, сухого стука костей и сдержанного мата проигравшихся господ. Благодаря Луке, который невидимой тенью зависал над плечами моих противников и едва заметно потирал перепонки пальцев, когда стоило прикупить или, наоборот, пасовать, мой ридикюль изрядно отяжелел. Двести рублей. Для кого-то — пыль, для меня нынешней — целое состояние, пахнущее свободой и возможностью не считать каждую копейку на извозчика.
— Двести рублей, Аннушка! — Лука прямо-таки лучился самодовольством, когда мы вышли на ночную улицу. Его полупрозрачная фигура в лунном свете казалась почти плотной, а в глазах плясали искры истинно бесовского азарта. — Это же три великолепных платья из лучшего шелка, с кружевами, от которых у кавалергардов начнется тахикардия. И еще раза три заглянуть в приличную ресторацию, чтобы не пахнуть этой твоей вечной жареной картошкой и унынием.
Я прижала сумку к боку, чувствуя приятную тяжесть нашего «навара».
— Это два моих месячных содержания, Лука. Так что умерь свои инфернальные аппетиты. Одно платье — черт с тобой, уговорил. Я и сама понимаю, что в моем нынешнем гардеробе только в гробу лежать прилично, и то — если гроб закрытый. И один поход в ресторан. Сейчас. Потому что я голодна как сто чертей, а дома мышь повесилась от тоски по сыру.
Мы выбрали уютное заведение с тяжелыми портьерами и запахом дорогого табака. Я заказала рыбу, запеченную в тесте с брусникой — блюдо, которое источало такой аромат, что даже у меня на мгновение закружилась голова.
Лука, материализовавшийся на соседнем стуле в образе бледного, но вполне светского молодого человека (никто, кроме меня, его, разумеется, не видел), балагурил без умолку. Он с видом знатока обсуждал достоинства соусов, критиковал густоту сливок и, казалось, окончательно расслабился, вонзая воображаемую вилку в мою реальную тарелку.
— Знаешь, — вещал он, поднося к носу бокал, — в соус из белых грибов стоило бы добавить каплю мадеры. Это придало бы ему ту самую нотку порочности, которой так не хватает местному шеф-повару. Но в целом... вполне съедобно для этого захолустья под названием Петербург.
Он продолжал рассуждать о кулинарных изысках, пока я методично расправлялась с рыбой. Но вдруг, в тот самый момент, когда его вилка должна была «проткнуть» сочный кусок теста с ягодой брусники, Лука замер. Его глаза, только что смеявшиеся, начали быстро бегать по сторонам. Он перестал дышать — если бесы вообще дышат для чего-то, кроме имитации жизни.
— Что случилось? — я непроизвольно принюхалась, ожидая почувствовать серу или ледяное дыхание другого беса, решившего заглянуть на ужин. Но пахло только брусникой, жареным маслом и душным, а потому, по всей видимости, дорогим парфюмом какой-то дамы за соседним столиком. — Чуешь кого-то из своих? Кто-то вошел?
Лука медленно опустил руку. Его лицо стало странно серьезным, почти застывшим.
— Нет... — медленно произнес он. — Я чую грехи. Человеческие. Совсем свежие, прямо-таки дымящиеся, как этот твой кусок рыбы.
Я замерла, глядя на него поверх бокала.
— Ты раньше об этом не говорил. С каких это пор ты стал детектором морального облика посетителей? Раньше тебя интересовала только толщина стейка, кошельков и качество моего кофе.
Лука моргнул, и его лицо тут же приняло привычное насмешливое выражение, но я заметила, как он судорожно сглотнул, словно подавился чем-то невидимым.
— Ну... я чуточку набрался сил, знаешь ли. Работа с тобой, Аннушка, — это постоянный стресс, а стресс требует компенсации. Ресторанная еда — это произведение высшего порядка, она питает не только плоть, но и тонкие материи. Видимо, настойка на бруснике открыла во мне новые таланты. Пустяки, дорогая, просто изжога от чужого прелюбодеяния за соседним столиком. У того господина с бакенбардами такие мысли в голове, что даже у меня хвост бы задымился, если бы он был.
Он явно врал. Проговорился о чем-то важном, о какой-то новой способности, и теперь неуклюже пытался увести тему в сторону. Но допрашивать его здесь, под прицелом взглядов официантов, было бы верхом безумия.