Я закрыла глаза, слушая его болтовню. Сундук под моими ногами казался живым. Он дышал холодом, и мне чудилось, что из-под крышки доносится едва уловимый шепот сотен голосов, пойманных когда-то моими предками.
— Мы купим платье, Лука, — тихо сказала я. — Как только выиграем эти деньги. Но сначала я узнаю, что ты от меня скрываешь. И поверь, тебе это не понравится.
— Посмотрим, стражница, — бес усмехнулся, и в темноте кареты его глаза на мгновение вспыхнули красным. — Посмотрим, кто из нас первым захочет закрыть этот сундук обратно.
Мы вернулись в мою обитель, которую после прогулки по заброшенным садам и копания в сырой петербургской земле язык не поворачивался назвать «домом». Это было просто помещение, где пахло пылью, старым деревом и моим собственным раздражением.
Я стояла посреди кухни, глядя на свои руки. Грязь забилась под ногти, пятна на подоле платья шептали о том, что его пора либо сжечь, либо долго и мучительно отстирывать. Но главная проблема была даже не в платье. Чтобы просто почувствовать себя человеком, мне нужно было помыться.
А в этой реальности «помыться» означало совершить небольшой трудовой подвиг.
— Какая ирония, — раздался за спиной вкрадчивый голос Луки. Он уже успел материализоваться на краю плиты и теперь с искренним сочувствием — ну, или его очень качественной имитацией — разглядывал мои грязные ботинки. — Благородная наследница великого дара, стражница, чье имя должно вызывать трепет у инфернальных сущностей, стоит в холодной кухне и думает, как бы ей не околеть в тазу.
— Лука, если ты сейчас не замолчишь, я найду способ встроить твой дух в эту самую плиту в качестве вечной заслонки, — пообещала я, не оборачиваясь.
— О, я просто констатирую факты! — он всплеснул прозрачными руками. — Будь у меня сейчас те силы, что были при твоей прабабке, я бы натаскал тебе воды из колодца минуты за-ааа… одну! И пока ты, содрогаясь от брезгливости, снимала бы эти грязные тряпки, я бы уже нагрел ее до идеальной температуры. А еще лучше — мы бы сейчас находились не в этом захолустье, а в благоустроенном доме в центре. Знаешь, Анна, там, где есть ванны из мрамора, подача горячей воды прямо в краны и — о боги! — горничная, которая чистит твои туфли, пока ты пьешь утренний шоколад. Девушке твоего ранга, между прочим, не помешало бы иметь прислугу.
— Горничную? — я горько усмехнулась, ставя тяжелое ведро на печь. — Лука, я сейчас едва свожу концы с концами. Моя «горничная» — это ты, и толку от тебя в плане уборки, прямо скажем, ноль.
— Вот потому-то нам и нужны деньги, — наставительно произнес бес. — И широкая нога. Жить нужно так, чтобы соседи завидовали, а враги боялись заляпать ковер твоей кровью.
Я проигнорировала его рассуждения о высоком стиле жизни. Печь неохотно занялась, дрова затрещали, обещая тепло через добрые полчаса. Я планировала просто ополоснуться в тазу, поливая себя из ковша — вершина доступного мне сейчас комфорта. Но взгляд мой постоянно возвращался к сундуку, который я с таким трудом приволокла из усадьбы. Он стоял на полу, тяжелый, угрюмый, покрытый слоем вековой ржавчины и земли. Замки на нем выглядели так, будто их ковали в кузницах самого ада специально для того, чтобы бесить меня.
Я взяла со стола старый кухонный нож. Попытка вставить его в щель между крышкой и корпусом закончилась предсказуемо: сталь жалобно звякнула, и кончик ножа остался где-то в недрах ржавого механизма.
— Какая тонкая работа, — прокомментировал Лука, качая ногой. — Сразу видно — мастер. Может, попробуешь его уговорить вежливо? Или потыкаешь вилкой?
Я молча отложила обломок и взяла второй нож, побольше. Через две минуты у меня в руках было два бесполезных куска металла. Ярость, копившаяся весь день, начала искать выход.
— Топор, — вспомнила я.
Я вышла во двор. Вечерняя прохлада немного остудила пыл, но решимости не убавила. Возле дворницкой, под навесом, действительно лежал тяжелый, порядком зазубренный топор. Дворник Митрич, видимо, забыл его, уйдя в очередной запой. Вернувшись на кухню, я увидела, что Лука прикрыл глаза ладонью.
— Только не по мебели, Анна. Прошу тебя, у нас ее и так слишком мало, а я и вовсе сижу на выдуманном мною же табурете, ежели ты иногда позволяешь сие.
Я не ответила. Размахнулась и с оттяжкой ударила по заржавевшему крепежу. Искры брызнули в разные стороны, металл взвизгнул. Еще один удар, более точный и злой — и петля отлетела, ударившись о стену. Крышка сундука, лишившись опоры, тяжело осела.
Внутри, среди какого-то истлевшего тряпья и ветоши, лежала она. Черная лакированная шкатулка. На фоне общего запустения и грязи она смотрелась вызывающе аккуратной. Я замерла, прислушалась к себе. Ожидала ли я, что по венам потечет огонь? Что в голове зазвучат голоса предков или хотя бы зачешется ладонь? Ничего. Тишина. Только вода в ведре на печке начала тихонько подпевать огню.
— И что дальше? — спросила я Луку, не сводя глаз со шкатулки. — Что меня ждет, когда я это открою? Молнии? Гром? Хор нечисти под окнами?