Рыжие волосы и веснушки, щедро украшавшие несколько детскую мордаху, тем не менее, забывались, когда я встретилась с ее очень уж серьезным гетерохромичным взглядом. Было ощущение, что природа испытывала на ней все самое неожиданное. — Я не успела позавтракать, поэтому j’ai faim comme une louve[i]… — девушка, легко раздвинула нас и встала в начавший образовываться кружок.
— Бесова Ирина Петровна, — поспешила представиться «малышка». Я в тот момент подумала, что очень жаль, что у нас нет позывных. Ей бы пошло.
— А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь… — этот нежный голосок нас даже напугал, но, когда к нам вышла милая девушка с каштановыми волосами и глазами цвета коньяка, я загляделась на нее. Казалось, вот даже Туманова со своей косой выглядит тут органично, а эта «милота» не то, что нечисть травить, она тараканов, наверное, в коробочку собирает и в парк относит.
— Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов? — продолжила философствовать девушка с медовым голоском.
— Как вас величать, жертва германского идеализма? – Спросила я и хмыкнула.
— Чуева Екатерина Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère[ii]…
— Приступим к присяге, — раздался голос Победоносцева, и мы вернулись на свои места.
Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.
— Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной…
Так мы стали поддаными этого времени и этой страны.
Да, после официальной части нас ждал банкет, и девочки даже шептались, что будет «сам».
Но закончилось все банально: мы ели и пили после скудного стола монастыря, как гренадеры после похода, а потом упражнялись в возможности поделиться историями из нашей, той, прежней жизни…
Тогда-то мы и узнали, что наш речевой аппарат в полной солидарности с челюстью никак не может выдавить хоть что-то членораздельное, если мы планируем обсудить будущее. То, которое для нас стало прошлым. Кто и как надолго заблокировал «функцию упоминания откуда мы» и возможность поговорить об этом, мы так и не узнали.
Пришлось подпитывать тоску по «родине» песнями. Они-то, как раз, удавались пяти пьяным и уставшим от многодневной новизны и хтони премного замечательно.
[i] j'ai faim comme une louve – я голодна как волчица
[ii] ma chère – моя дорогая
Глава 15
— Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? — голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.
Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.
— Я тебя не звала, — буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.
— Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. — Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв — тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.
Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками... Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук — не то стон, не то рычание.
— Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… — Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. — А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами — и твоя печка запела бы, а твой этот... как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.
Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.
— Это я к чему... Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес — это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?