— Рад видеть вас! Садитесь, Анна Львовна, — произнес он надтреснутым, но властным голосом. — Глеб Иванович говорит, что вы продвинулись дальше всех, несмотря на то что официально не касались этого дела.
— Я тоже очень рада вам, Константин Петрович. И рада, что меня, наконец, приняли всерьез! — на этом моем заявлении обер-прокурор недобро глянул на Глеба Иваныча. — Существует некая Варенька, Константин Петрович. Девочка, ставшая невольным разносчиком этой странной хвори, — перешла я сразу к делу. — И есть книга — черная нить, связывающая все дома, где лежат умирающие, — я говорила четко, не опуская подбородка.
— Да, да, про книгу мы прочли у Алексея в записках, — подтвердил Победоносцев, потирая переносицу. — Он писал о ней с каким-то... суеверным ужасом, не свойственным офицеру его выучки.
— Я не могу рассказать пока большего, — я сделала паузу, взвешивая каждое слово. — В сущности, у меня нет доказательств, одни догадки. Надеюсь, завтра информации станет больше. Сейчас я в замешательстве. Мы полагали, что это «заболевание» — удел лишь молодых, ведь все пострадавшие были почти одного возраста. Но случай с Алексеем Добролюбовым смешал все карты. Вы уверены, что у него та же природа недуга?
— Уверены, Анна Львовна, — Победоносцев мягко, почти по-отечески покачал головой и на мгновение прикрыл глаза. Вид у него был изможденный. — Симптомы идентичны. Затихающий пульс, холод в конечностях и эта... пустота в глазах, словно душу выпили через соломинку.
— Я обещаю вам, что как только откроется что-то новое, я свяжусь с вами незамедлительно.
— Вы ждете информаторов, — проговорил обер-прокурор, и это не было вопросом. Он видел меня насквозь, понимая, что мои каналы связи лежат вне плоскости официальных доносов.
— Именно, — ответила я, встретив его взгляд.
Ротмистр попытался вклиниться в разговор, явно желая угодить начальнику. Он даже попробовал повысить на меня голос, намекая на субординацию и возможные последствия моей скрытности, но Победоносцев коротким жестом руки осадил его.
— Оставьте её, Глеб Иванович, — тихо сказал Константин Петрович. — На Анну Львовну давить не стоит. В таких делах принуждение рождает лишь ложь, а нам нужна истина, какой бы горькой она ни была.
Я была уверена, что меня не отпустят так просто, что запрут в казематах до выяснения всех обстоятельств. Но Победоносцев встал, жестом приказав Панфилову остаться на месте, и лично проводил меня до выхода. На крыльце он остановился. Оказывается, на улице начался ливень. Я остановилась у кареты, чувствуя, как влага моментально пропитывает шляпку.
— Я могу навестить Алексея в больнице? — спросила я, вскинув голову. В этом вопросе была доля вызова, о котором я тут же пожалела.
— Можете, — обер-прокурор смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я вдруг увидела не государственного мужа, а человека, который смертельно напуган. — Я велю допускать вас до любого дела и в любое место, касающееся этого случая. Есть еще какие-то пожелания?
— Благодарю вас, Константин Петрович! — я искренне склонила голову. — Я верю вам и надеюсь, что вы тоже ничего не скрываете от меня. Петербург ждёт нечто страшное...
— Я это уже понял, Анна, — он вздохнул, и плечи его поникли. — Мы с государем надеемся, что вы решите эту проблему. Создавая Тайное общество, собирая вас, стражниц, мы хотели лишь почистить город от мелкой нечисти, бесов и спиритов-шарлатанов. Но то, что вскрылось теперь... Судя по описаниям Алексея, это не победит ни одна армия мира. Против этого бессильны пушки и штыки.
Он лично помог мне сесть в карету, придержав тяжелую дверцу. Когда экипаж тронулся, я обернулась. Победоносцев стоял на ступенях управления — неподвижный, черный силуэт на фоне серого дождя. Он смотрел мне вслед, словно я была его последней надеждой, единственной тонкой нитью, отделяющей великий город от бездны, которую мы сами ненароком разбудили. Я откинулась на спинку сиденья. Теперь нужно было вернуться домой и застать Луку до того, как он шагнет за черту. Книга ждала. И время, казалось, начало обратный отсчет.
Гостиная встретила меня давящей, почти осязаемой тишиной. Напольные часы в углу отсчитывали секунды с такой яростной размеренностью, что каждый удар маятника отдавался в моих висках тупой, пульсирующей болью. Казалось, само время в этой комнате загустело, превратившись в темную патоку.
Лука сидел в глубоком кресле, неподвижный, как изваяние из черного мрамора. В сумерках его фигура сливалась с тенями, и только бледность рук, покоящихся на подлокотниках, выдавала его присутствие. Он не обернулся на скрип двери, не отпустил привычной колкости о моем визите в управление и даже не упомянул обер-прокурора.
— Ты боишься, — я не спрашивала, я констатировала факт, проходя в глубь комнаты. Голос мой прозвучал на удивление хрипло.