Я осталась стоять на пустом крыльце под косым питерским дождем. Отчаяние, густое и холодное, хлынуло в легкие. Оно сжало меня, как тиски, лишая возможности даже плакать. Все наши интриги, все золото Полушкина, весь шик нового особняка — всё это стало прахом перед этим простым и страшным «опоздали».
Мы ехали обратно. Город проплывал мимо, как декорация к дурному спектаклю. Я сидела, вжавшись в угол сиденья, не чувствуя ни холода, ни влаги на лице. И вдруг я почувствовала это. Теплые, крепкие руки легли мне на плечи. Это не было дыханием или сквозняком. Это были настоящие, осязаемые объятия. Лука придвинулся ко мне, и я почувствовала тяжесть его головы, прижавшейся к моей, почувствовала, как его невидимая оболочка обретает плотность, чтобы стать моей защитой. Он обнимал меня так, словно хотел забрать на себя хотя бы часть той боли, что разрывала меня изнутри.
— Мы еще не проиграли, Анна, — прошептал он прямо мне в сердце. — У нас есть книга. И у тебя есть я. А я не отдаю свое смерти просто так. Я прикрыла глаза, впервые за долгое время позволяя себе просто быть слабой в объятиях монстра, который оказался единственным, кто не предал. Позади остался умирающий друг, впереди — неизвестность, а на коленях, завернутая в скатерть, лежала тайна, которую еще только предстояло разгадать.
Глава 53
Дома воздух казался густым и неподвижным, словно застывшее желе. Катерина кружила вокруг меня, ее движения стали мягкими, обволакивающими; она то поправляла шаль на моих плечах, то пододвигала поближе низкую скамеечку для ног, заглядывая в глаза с такой преданностью, от которой становилось больно.
Лука же вел себя странно. Его обычная колючая ирония испарилась, уступив место какой-то древней, тяжелой тактичности. Он говорил с Катериной тихо, почти ласково, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не саркастичный демон, вечно требующий крови и зрелищ, а заботливый старший родственник, охраняющий покой дома перед лицом большой беды.
Я сидела в кресле, не снимая пальто, и перед глазами все еще стоял Алексей — его восковое лицо, хриплое дыхание и этот страшный, пустой взгляд в никуда. Мысль о том, что «первенцы» — это лишь верхушка айсберга, вгрызалась в мозг. Что, если болезнь не выбирает по возрасту? Что, если зараженных десятки, сотни, и они просто тише угасают в своих постелях, не замеченные полицией? Эта безнадежность душила меня эффективнее любого корсета.
Лука бесшумно подошел ко мне, держа в руках огромную, исходящую паром кружку чая. Самый настоящий фарфор, горячая жидкость, аромат бергамота. Он принес её сам. Своими руками. Я замерла, глядя на его длинные бледные пальцы, сжимающие ручку.
— Ты... ты кидал подушки в квартире Алексея, а сейчас сам заварил чай? — прошептала я, боясь разрушить этот момент странного бытового волшебства.
— Да, моя дорогая, — Лука ответил серьезно, без тени усмешки. — Я же говорил тебе, что коплю силы. Мне нужно было иметь возможность помогать тебе не только ядовитыми комментариями. Тебе нужны силы, Анна. Настоящие, земные силы.
— Книга, Лука... — я перевела взгляд на сверток, лежащий на столе. — Я боюсь её открывать. Мне кажется, если я коснусь обложки, то провалюсь в тот же мрак и бред, что и Добролюбов.
Катерина как раз выпорхнула из гостиной, чтобы принести сладости, и мы остались одни.
— И правильно боишься, душа моя, — Лука подошел к столу и положил ладонь на скатерть, в которую был завернут фолиант. — Ты ведь тоже первенец. Мы с Катериной... ну, я вряд ли вхожу в списки божьего милосердия, а она... кто знает? Девочка может быть первым ребенком не у своей матери, а у отца. А отцы, как ты понимаешь, существа вольные: то ли знатный дворянин, то ли оболтус с Сенной площади. Эта книга опасна для всех, в ком течет кровь «первого права». Присмотреть за Катериной придется вдвойне.
Я закрыла лицо руками. Горький ком подкатил к горлу.
— Если бы я вернулась раньше... Письмо ждало меня весь день. Алексей не доверился Панфилову, он даже Борису не сказал, он ждал меня! Он понимал, что только мы поймем, что с этим делать. А я... я занималась шторами и оранжереей. Я не оправдала его надежд, Лука, — стыд и скорбь хлынули ледяной волной, затапливая сознание. Все мои обиды на Алексея за его холодность и подозрительность казались теперь никчемными крошками.
— Довольно самобичевания, — отрезал Лука. — Слушай внимательно. Ты сейчас поешь. Катерина принесет еду, и ты съешь всё до крошки. Тебе нужно заземлиться. А я... я попробую разобраться с этой тварью, — с этими словами он взял сверток со стола и направился в свою комнату — ту самую, которую он облюбовал в нашей квартире, и где сейчас жила Катерина.
Я услышала, как за ним захлопнулась дверь, и резкий, сухой щелчок ключа в замочной скважине эхом разнесся по коридору. Через минуту вошла Катерина. На тяжелом подносе теснились сахарные булки, варенье и тонко нарезанная ветчина.