Лиходеева. Игры с нечистью Страница 112 из 125
Скорость
7
Главы
Оглавление в файле не найдено.
0%
Страница 112 из 125

— Катерина, — я заговорила шепотом, чувствуя, как внутри всё каменеет, — ты не должна сейчас входить туда. Вообще не мешай нам. На самом деле... я думаю, тебе стоит завтра навестить матушку. Узнай, как они там, отвези им денег. Тебе нужно уйти из этого дома на время, — я говорила без эмоций, механически.

Катерина поставила поднос мне прямо на колени и, вопреки обыкновению, не начала спорить. Она присела на подлокотник моего кресла, обняв меня за плечи.

— Поешь, Анна Львовна, — тихо произнесла она, положив голову мне на плечо. — Ты же знаешь, что голодом нельзя. Узда — она такая, она из тебя всё высосет, если желудок пустой будет. Ты нужна Алексею. Ты нам всем очень нужна. Не изводи себя.

Я почувствовала, как в животе действительно разверзлась черная дыра голода. Девочка была права — узда требовала подпитки. Я механически взяла булку, чувствуя, как Катерина затихает рядом, превращаясь в надежный, теплый якорь.

Прошло около часа. Тишина в квартире стала почти осязаемой, пока её не разорвал звук открывающейся двери. Лука вышел из своей комнаты. Его вид пугал: лицо осунулось, вокруг глаз залегли глубокие тени, а пальцы мелко дрожали. Он посмотрел на Катерину и кивнул на свою комнату.

— Войди туда, Катя. Собери всё, что рассыпано на полу, сложи в сундук и не выходи, пока я не разрешу. Поняла?

К моему глубочайшему изумлению, Катерина, обычно готовая спорить до хрипоты, лишь кивнула и послушно скрылась за дверью. Лука тяжело опустился в кресло рядом со мной. Книга теперь лежала у него на коленях — без всякой скатерти. Тяжелый кожаный переплет, испещренный странными символами, казалось, пульсировал. Мне почудилось, что от него веет не просто холодом, а мертвой, могильной стужей.

— Анна... — голос Луки дрогнул. — То, чего я боялся больше всего, пришло в наш дом. Эта книга — не просто текст. Это проводник.

Я не могла отвести глаз от обложки. Казалось, кожа на ней была слишком похожа на человеческую.

— Если мы хотим понять, что именно они читали... что именно убивает их мозг и высасывает жизнь, мне придется уйти за Предел, Анна. По-настоящему. Уйти, и… попробовать вернуться.

Я впервые услышала в его голосе такую неприкрытую горечь. Мой бес, мой вечный искуситель и защитник, боялся. И этот страх передался мне, сжимая сердце ледяными тисками. Если он уйдет и не вернется, я останусь одна против этого города, этой книги и той тьмы, что уже занесла руку над Петербургом.

Серый рассвет только-только начал просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, когда в дверь постучали. Это не был деликатный стук почтальона или осторожный скрежет ключа Катерины — это были тяжелые, казенные удары, от которых дребезжали стекла и само мое сознание, едва успевшее погрузиться в вязкое забытье.

Я заснула на кушетке в гостиной, не раздеваясь. Голова гудела, а во рту поселился привкус медной окалины. Всю ночь Лука, лишенный своего привычного паясничанья, детально, до дрожи в голосе, излагал мне план своего «похода в небытие». Он говорил о Книге так, словно это был живой хищник, притаившийся в соседней комнате, и его слова до сих пор резонировали в моих висках.

Когда я открыла дверь, на пороге стоял Глеб Иванович Панфилов. Ротмистр выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли иссиня-черные тени, а воротник мундира был расстегнут. Он окинул меня коротким, тяжелым взглядом. Я знала, что выгляжу ужасно — растрепанные волосы, бледность, граничащая со смертью, и лихорадочный блеск в глазах. Но он не произнес ни слова сочувствия.

Степанида, которой я представила ротмистра как своего дядюшку, тут же развила бурную деятельность. Она суетилась у плиты, подливая ему крепкого чая и с почти пугающей щедростью замешивала огромную миску теста.

Я попросила дать мне четверть часа, и отправилась в ванну. Стараясь не думать о случившемся, приняла душ, причесалась и накинув халат, вышла в кухню.

— Кушайте, батюшка, Глеб Иванович, в такую рань-то силы нужны! — причитала Степанида. По кухне разливался аромат свежих блинов, бергамота и топленого масла.

Лука не показывался. Катерина тоже затаилась в своей комнате. В кухне пахло сытной едой и тревогой, и это было исключительно человеческое пространство. Впервые, наверное, это помещение содержало в себе трех обычных людей.

— Как он заболел? — спросил Панфилов, не поднимая на меня глаз. Он методично размешивал сахар в стакане, и звон ложечки о стекло казался мне ударами молота.

— Я не знаю, — ответила я, присаживаясь напротив. Руки дрожали, и я спрятала их под стол. — Он отправил записку. Я прочла ее слишком поздно, почти ночью, когда мы вернулись из особняка...

— Ой, Глеб Иванович, какой же дом теперь у вашей племянницы! — вклинилась Степанида, не в силах сдержать распиравшую её гордость. — Это не дом, а целый замок итальянский! И роща там, и оранжерея...

Я метнула в неё такой взгляд, что кухарка осеклась на полуслове, едва не выронив полотенце. Заметив мой тяжелый, свинцовый прищур, она попятилась к выходу.

— Об этом мы тоже поговорим позже, Анна, — холодно произнес ротмистр, наконец посмотрев мне прямо в лицо. — А сейчас расскажи мне: что с Алексеем? Доктора в больнице разводят руками. Говорят, легкие чисты, а он задыхается. Это… оно?