— Не говорю. Но ушедший за Предел перестает существовать как тот, кто сделал этот шаг. Если твоему бесу удастся вернуться — а Предел не любит отдавать добычу — к тебе вернется уже другое существо. Вспомни себя до появления в этом городе... и представь себя через пятьдесят лет. Ты продолжишь настаивать, что это будешь всё та же ты?
— Я не склонна к философии сегодня, дорогая моя, — я отставила пустую миску на столик. Силы вернулись, но во рту остался тяжелый привкус жира, и безумно захотелось кофе. Черного, горького, горячего.
— Сейчас принесу, он уже готов, — Варя грациозно соскользнула с кровати, забрала миску и вышла. Я боялась не то, что встать — даже шевельнуться. Как она угадала мои желания, или это было случайностью – думать не хотелось – все в этом мире было не логично и не упорядоченно.
Спина горела огнем, локти, которыми я упиралась в тяжелый сверток на коленях, затекли и онемели до покалывания. Я сидела, прижимая к себе проклятый фолиант, и слушала тишину квартиры, которая больше не казалась мне пустой.
Варенька вернулась быстро. В руках она держала большую фаянсовую кружку, из которой валил густой, ароматный пар. Запах хорошего кофе наполнил комнату, вытесняя запах старой шерсти. Она снова уселась на кровать, точь-в-точь на то же место, и мне почудилось, что она и не уходила вовсе, а просто соткалась из воздуха. Я сделала глоток. Горькая жидкость обожгла язык, окончательно проясняя сознание.
Я думала о том, что если эта Книга попала к нам именно так — через Алексея, через записку, которую я прочла слишком поздно... Если за этим стоит кто-то по-настоящему сильный и древний, то всё происходящее — лишь отрепетированная пьеса. И сейчас, когда Лука добровольно шагнул в пустоту, мы просто перевернули очередную страницу чужого замысла.
— Он вернется другим, — снова повторила Варя, словно читая мои мысли. — Но он вернется, Анна. Потому что ты – его основа, его причина. И потому что ты держишь Книгу. А Книга — это и есть его путь домой.
Я посмотрела на сверток на своих коленях и крепче сжала пальцы на грубой ткани одеяла. Если это так, я не выпущу её, даже если полы в этой комнате развернутся в бездну.
Девочка, бросив напоследок, что на плите осталось еще еда, бесшумно выскользнула из комнаты. Ее шаги не отдавались эхом, не скрипели половицами — она плыла, словно сотканная из самого тумана.
Вскоре в прихожей коротко хлопнула входная дверь, в замочной скважине с сухим металлическим щелчком провернулся ключ, и квартира окончательно погрузилась в звенящую, ватную тишину. Если бы не Узда Асмодея, которую я спешно, почти судорожно засунула за шиворот платья, чувствуя, как холодный металл цепочек обжигает разгоряченную кожу, если бы не жирная пленка на губах и остывающий кофе в кружке — я бы поклялась, что визит Вареньки был плодом моего воспаленного воображения.
Я обернулась на кровать, где только что сидела эта маленькая сирена: покрывало осталось безупречно ровным, на нем не сохранилось ни вмятины, ни складочки, будто пару минут над ним зависало нечто эфемерное, а не сидело живое существо. За окном густели сумерки. Я смотрела на серое, выцветающее небо и не могла поверить, что стрелки часов совершили такой гигантский прыжок. Сердце забилось чаще, пропуская удары. Неужели я проспала весь день?
Это казалось невозможным, физически немыслимым. Но тут же в памяти всплыл тихий, вкрадчивый голос Луки. Он как-то рассказывал о текучести времени, когда работаешь с Уздой: «Понимаешь, Анна, для нас с тобой вечность может уложиться в один удар твоего человеческого сердца, а иногда пара минут в небытии оборачивается для этого мира днями, а то и неделями засухи».
Дней! Неужели прошли дни? Не выпуская из рук тяжелый сверток с книгой — теперь он казался мне частью собственного тела, дополнительным органом, без которого я просто не смогу дышать — я кое-как поднялась с кресла. Ноги слушались плохо, в коленях была странная ватность. Я вышла в кухню, где тени от свечей, которые я зажгла трясущимися руками, пугливо заплясали по стенам, вытягивая и искривляя очертания привычных кастрюль.
Осмотревшись, я заметила на краю стола обед, оставленный Степанидой еще рано утром перед ее вынужденным отъездом. Под расшитым полотенцем горкой лежали пирожки. Я подошла, неловко прижимая книгу локтем к боку, и нажала пальцем на глянцевый, когда-то зажаристый бок одного из них. Тесто не спружинило. Оно было сухим, твердым, как сухарь. Пирожки явно стояли здесь не несколько часов. Они стояли как минимум сутки, а то и больше. Голод, до этого момента казавшийся побежденным, внезапно проснулся яростным, слепым зверем.
Игнорируя приличия, не выпуская свою драгоценную ношу из-под мышки, я схватила котелок, стоящий на остывающей печи. Прямо оттуда, пальцами, я принялась выуживать куски мяса, не замечая вкуса, едва пережевывая. Я ела с какой-то первобытной жадностью, пока дно посудины не блеснуло в свете свечи. Только тогда я смогла остановиться, тяжело дыша и вытирая испачканные руки о полотенце.