— Все исполнено, как вы распорядились в письме, Анна Львовна, — прошептал он, склонив голову, будто отдавая дань моему «гению».
— Вы сейчас удивитесь, Константин Петрович, но я не писала того письма, — я обвела взглядом койки, чувствуя, как Книга становится невыносимо тяжелой. — Мы в ловушке. Нас собрали здесь, чтобы принести их в жертву. Всех тринадцать.
Победоносцев замер. Его уверенность осыпалась, как сухая штукатурка.
— То есть... и остальных стражниц здесь нет…
— Их нет в Петербурге, я уже узнала, что они получили письма якобы от вас, и «вы» собираете нас всех в дне дороги от Петербурга. Почему я здесь? Потому что я не принимала писем. Мы одни. В этой палате и в этой ночи.
— Это та самая книга? — он кивнул на сверток.
— Да. И я не позволю ее открыть. Никогда. Зовите всех: монахинь, послушниц, ваших людей — всех, кто имеет хоть малейшее представление о жизни и смерти.
— Что вы задумали? — обер-прокурор подался вперед.
— Я хочу предупредить исход. Или, как минимум, продлить им всем жизнь. Я научу монахинь поддерживать в них искру, когда дыхание начнет угасать. Мы будем делать искусственное дыхание, будем бороться за каждый вдох. Книга — это ключ для грядущего спектакля. Или нет… Но я могу вынести её за ворота, если потребуется, хотя... — я осеклась. — Любой мой шаг может быть частью Его плана.
— Его? — Победоносцев впился в меня взглядом. — Вы знаете, кто за этим стоит?
— Нет. Я жду помощи, которая может прийти через минуту, а может через столетие. Или не прийти вовсе. Но пока я дышу, ни один из них не умрет без боя. В этой книге возможно их приговор, но может быть и спасение, и в моих руках — их единственный шанс. Зовите людей. Ночь будет долгой.
Я присела на самый краешек кровати, где лежал Алексей. Его рука, белая и холодная, как снег, безжизненно покоилась поверх одеяла. Я видела, как под тонкой кожей на виске едва заметно дергается жилка — единственное доказательство того, что он еще здесь, с нами, а не в том безмолвном черном омуте, куда его затягивает.
— Что-то подсказывает мне, Константин Петрович, что все они — лишь сосуды, — мой голос в тишине монастырского зала прозвучал сухим шелестом опавшей листвы. — Почти пустые, выпитые досуха. Но нашему «заказчику» не нужны мертвецы. Ему нужны оболочки, которые до определенного времени остаются живыми. А когда жизнь окончательно выйдет из них... я не знаю, что именно решит в них поселиться. Какие у него планы на эту армию пустых тел — ведомо только тому, кто заварил всю эту кровавую кашу.
Победоносцев замер, прищурившись. Тень от чадящей лампады легла на его лицо, углубляя морщины и придавая ему сходство с византийским святым, сошедшим с потемневшей иконы.
— Значит, вы думаете... — начал он, но я резко, почти грубо перебила своего покровителя:
— А вам это что напоминает? Неужели вы, с вашим умом и знанием человеческой низости, до сих пор ищете здесь рациональное зерно?
Обер-прокурор тяжело вздохнул и сложил руки за спиной. В этом жесте было столько усталости, сколько не снилось ни одному каторжнику.
— Честно говоря, я до сих пор отказываюсь верить в этот бред, Анна Львовна... Но теперь, когда у нас просто нет иного понимания происходящего, я вынужден... принимать правила вашей игры.
Я горько усмехнулась. Игра. Если бы это была только игра, ставка в которой — наши жизни. Но на кону стояло нечто большее.
— Распорядитесь, чтобы всех — и монахинь, и стражу, и нас — накормили, прошу вас. Вероятно, нас ждет очень долгая и сложная ночь. И пошлите кого-то за помощью в город. Немедленно. Если нас не спасут, то мы, по крайней мере, не пролежим здесь мертвыми пару дней, пока нас кто-нибудь случайно обнаружит.
Моя кривая, злая ухмылка, кажется, вовсе его не напугала. Напротив, в глазах Победоносцева промелькнуло понимание. Он и сам уже дошел до этой мысли. Вероятно, в его голове уже складывались строки донесения императору — того самого, последнего письма, которое пишут, когда надежды на рассвет почти не остается.
— Ротмистр! — не оборачиваясь, позвал он Панфилова, стоявшего у врат палаты. — Исполняйте. Пусть принесут горячей пищи. И снарядите двух верховых. Пусть летят в Петербург так, словно за ними гонятся все черти ада. Хотя, боюсь, так оно и есть.
Я сильнее сжала сверток с Книгой. Лука всё еще не вернулся, а полночь неумолимо накрывала нас, заполняя холодом, который не могли разогнать ни печи, ни тысячи церковных свечей. В этом монастыре под Кикерино мы были заперты в клетке, которую моей рукой кто-то сковал, и ключ от которой лежал в руках у призрака.
Запах горячей пшенной каши, томленого говяжьего мяса и свежего ржаного хлеба заполнил палату, вытесняя тяжелый дух ладана и немытых тел. Это была простая, монастырская еда, но в ее приземленности таилось спасение — она возвращала к реальности, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.