С огромным трудом, балансируя со свертком, я привела себя в относительный порядок: справила нужду, умылась ледяной водой, работая одной рукой, кое-как распутала колтуны в волосах гребнем. При мысли о том, чтобы переодеться, в голове помутилось — эта задача требовала двух свободных рук и массу усилий, которых у меня просто не осталось. Книга не должна была покинуть мои руки ни на секунду.
Вернувшись в комнату, я снова опустилась в кресло. В окно стучал мелкий, ледяной дождь. Судя по тому, как медленно светлела полоска неба за шпилями соборов, это был не вечерний закат, а наступающий новый рассвет. Тот самый рассвет, в котором я должна была быть в Градской больнице, рядом с Алексеем, рядом с Панфиловым. Но я не могла ослушаться Луку. Слова Вареньки о том, что всё идет по чужому плану, зудели в мозгу, как назойливое насекомое. Если некто невидимый и бесконечно сильный срежиссировал этот хаос, то мое единственное сопротивление — это неподвижность. Книга должна остаться у меня.
В какой-то момент мне показалось, что сверток на моих коленях стал подозрительно легким. Холодный пот выступил на лбу. А что, если подмена произошла, пока я спала? Что, если Варя или кто-то другой выкрал фолиант, подложив мне пачку газет? Со страхом, едва попадая пальцами в узлы, я принялась развязывать веревку, обмотанную вокруг одеяла. Ткань разошлась. Глухая, темная кожа переплета тускло блеснула в предрассветных сумерках. Книга была на месте. Она лежала смирно, но от нее исходило такое ощущение затаенной угрозы, что я поспешно, зажмурившись, завернула ее обратно.
Прошел день. Прошла ночь. Пошел второй рассвет. Лука так и не вернулся. Я сидела в пустой квартире, прижимая к себе проклятое знание, и чувствовала, как вместе с тиканьем часов из меня уходит жизнь, капля за каплей. Без него тишина стала абсолютной. Без него я была просто женщиной в пустом доме, ждущей того, кто, возможно, уже никогда не найдет дорогу назад.
Глава 57
Люди ротмистра не церемонились. Грохот выбиваемой двери ворвался в мою реальность как пушечный залп, кроша остатки тишины. Я даже не вздрогнула — лишь сильнее прижала к груди сверток, чувствуя, как острые углы фолианта впиваются в ребра. Глеб Иванович Панфилов вошел первым. День уже безнадежно догорал, и полосы закатного солнца, пробивающиеся сквозь пыльные стекла, казались не светом, а багровыми кровоподтеками на теле угасающего города.
— Анна, если вы еще намерены участвовать в деле, я должен доложить: по вашему прямому указу всех заболевших перевезли в монастырь, — произнес ротмистр. В его голосе не было привычного покровительства, он чеканил слова так, словно я внезапно обрела над ним высшую власть.
— В монастырь? — я медленно свела брови, пытаясь продраться сквозь липкий туман в голове. Что-то в его фразе царапнуло меня, как осколок стекла.
— Да, в монастырь, куда вы велели! — повторил он громче, теряя терпение.
— Я... велела? — эхо собственного голоса показалось мне чужим.
— Ну конечно! В Кикерино, в монастырь Живоносного Источника. Вы прислали записку, почерк и печать ваши, Анна Львовна. Почти двое суток назад!
Голова закружилась. Двое… или трое уже суток. Значит, и я сама и время вывернулось наизнанку.
— Какое число сегодня? — осторожно спросила я.
— Двадцать шестое сентября.
Пока я сидела в оцепенении, сжимая в руках проклятую книгу и ожидая Луку из бездны, невидимый враг сделал ход. И сделал его моими руками, моей тенью.
— Едем в монастырь, Глеб Иванович. Срочно, — я попыталась встать, и резкая боль в затекшей спине чуть не заставила меня вскрикнуть. Ноги были ватными, чужими.
— До него ведь пять, а то и шесть часов пути, — ротмистр нетерпеливо мерил шагами мою спальню. — Вы что, пили все эти дни? Взгляните на себя! Вам стоит хотя бы умыться, причесаться... Что вы вцепились в этот тряпичный обрубок?
— Не командуйте, ротмистр. Едем! И давайте доберемся не за шесть, а за четыре часа! — я отрезала его слова, как холодным ножом.
Нас заманили в ловушку. Тринадцать жертв, собранных в одном месте под предлогом спасения, и я — невольный архитектор этого собора боли. Дорога была как в лихорадочном бреду. Я не выпускала сверток ни в карете, где суровое лицо Панфилова то и дело озарялось вспышками фонарей, ни в длинных лабиринтах монастырских коридоров, пахнущих ладаном и старым воском.
Мы вошли в просторное помещение с высокими окнами под самым потолком далеко за полночь. Оно напоминало оранжерею в моем новом особняке, но вместо экзотических цветов здесь прорастала смерть.
Заставленный иконами, зал с кипенно белыми стенами был залит неровным светом чадящих лампадок. На тринадцати койках, притиснутых друг к другу почти вплотную, лежали люди. В центре, бледный до синевы, лежал Алексей. Я узнала его лишь по упрямому излому бровей — остальное стерла болезнь.
Дверь скрипнула, и в палату вошел Константин Петрович Победоносцев. Обер-прокурор выглядел пугающе спокойным, даже самоуверенным.