Придерживая Леща, я подползла к Круму. Он приподнялся и сел, привалившись спиной к перевернутому алтарю. Одежда висела лохмотьями, шерсть на боку стояла дыбом.
— Выжил, — прохрипел муженек.
— Дурак! — мой голос звучал чисто и звонко. — Ты же не знал, что чары превращения в пену на тебя не подействуют!
— Ну да, — согласился он. — Но не подействовали же.
— Это чары против морских созданий, — просветил мой отец.
Мимо нас, стараясь не наступать на щупальца, прошел Стоян. Остановился, невозмутимо поправил мокрый камзол и кивнул Ивоне:
— Благодарю за службу.
— Работа такая, — отозвалась та.
Принц покосился на мой хвост. Ничего не сказал — только вздохнул и двинулся к королю с королевой. Ее величество очнулась от обморока, но лучше бы она этого не делала. Причитания разнеслись над палубой, заглушая даже крики чаек:
— О боги, ты никогда не женишься! Никогда! Которая по счету попытка — и опять этот, как его… форс-мажор!
Стоян принял удар стоически. Король, поддерживающий супругу под локоть, закатил глаза к небесам. Рядом со мной возник Горазд. Лицо советника было белее паруса.
— Сын, как ты?
— Нормально все, папенька. В пену-то мне не превратиться. Хотя это, несомненно, была бы прекрасная пена… — Он помолчал и добавил: — Прости, что не рассказал правду про Деверику. Опасался.
Советник сжал губы.
— Да, я русалка, — сказала я ему. — Еще и с проблемами. Но они решены. Вроде как.
Горазд перевел взгляд с Крума на меня и обратно. Затем улыбнулся — устало, но тепло:
— Это была эпичная победа.
Мой хвост лежал на палубе, переливаясь розоватой чешуей. Сделка отменена, голос вернулся. А ног больше не будет. Совсем. Навсегда останусь полурыбой.
— Ну подумаешь, русалка, — проворчал Крум, поднимаясь на лапы. — Я вот оборотень. Между прочим, после обращения от меня еще долго псиной пахнет. Так что мы квиты.
— И что в этом такого? — Я прыснула. — Зачем было скрывать-то?
— Ну… — он потупился, — не хотел пугать раньше времени. Тебе и так впечатлений хватало.
— Пугать? Меня? — хмыкнула я. — После принца-похитителя, колдуньи со щупальцами и угрозы превратиться в пену? Оборотень — это, знаешь ли, приятное разнообразие.
Крум усмехнулся. Правда, всего на секунду.
— Деверика, — сказал он серьезно. — Жрец где-то тут, на борту. Мы можем развестись.
Сердце замерло. Пропустило удар-другой. Я смотрела на него — лохматого, со вздыбленной шерстью, с этими янтарными глазищами, в которых плясали искорки. Развестись. Свобода. Море. Дом.
— Но, — добавил он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала. Очень похожее на уязвимость. — Я должен признаться, что не хочу разводиться.
Воздух застрял в горле.
— Я тоже не хочу, — выпалила я, даже не успев подумать.
— Так и зачем тогда разводиться? — воскликнул Горазд. — Молодые, красивые, друг друга спасаете. Чем не семья?
— Понимаете, господин советник… — я запнулась, — у меня были ноги только благодаря сделке с колдуньей. Вот с этой самой. Теперь я не могу передвигаться по суше.
— И что? — Крум пожал плечами. — Приплывай на пристань. Будем видеться. Или там… через леща записки передавать. Что-нибудь придумаем.
Питомец в моих руках возмущенно чавкнул. «Я не почтовый голубь, — говорил весь его вид. — Но ради тебя, хозяйка, так и быть».
— А как же… — начала я и осеклась.
Потому что к нам приближался мой отец.
Подводный владыка, гроза морей, повелитель приливов и отливов. Его хвост — мощный, серебристый, с плавниками, похожими на королевскую мантию, — парил над палубой, не касаясь досок. Это было так величественно, что даже полицейские маги на мгновение замерли. Лещ при виде него вытянулся в струнку.
— Дочь, — прогремел отец.
— Пап, — я сглотнула, — честно, я объясню…
— Я видел, — перебил он, — и слышал.
Повисла пауза. Отец обвел взглядом разгромленную палубу. Крума — все еще в волчьем обличье. Горазда — бледного, но решительного. Бесчувственную Ункулу, закованную в наручники.
— Я отдал трезубец, чтобы спасти тебя, — сказал он тихо. — Но я бы сделал это снова, поскольку ты моя дочь. И я вижу, — отец перевел взгляд на Крума, — что этот… волкодак… готов был рискнуть ради тебя жизнью. Такие искренние чувства сложно найти. И на суше, и в море.
Крум попытался изобразить поклон. Получилось не очень: портили впечатление лохмотья сюртука, свисавшие с плеч. Но отец, кажется, оценил.
— Не разводитесь, — заключил он. — Благословляю.
Муж шагнул ко мне. Его огромные когтистые лапы неуклюже, но бережно легли на мои плечи. Он наклонился. Его влажный нос коснулся моей щеки. Лещ в моих руках притих.
— Эй, — прошептала я, когда Крум отстранился. — Ты же в шерсти.