Я не моргаю, смотрю, как они подходят к бордюру. Машина уже подана – кузов сверкает, водитель открывает дверь. Дима пропускает её вперёд, она садится, поворачивает к нему голову, и я вижу, как она касается его локтя – легко, почти невинно, но слишком… естественно.

Так не прикасаются к человеку, которого боишься. Так прикасаются к тому, кто принадлежит тебе хотя бы частично.

Телефон в моей руке вибрирует. На экране высвечивается: «Дима».

Я машинально отвечаю, не отрывая взгляда от того, как он обходит капот и садится рядом с ней на заднее сиденье.

– Да, – голос получается хриплым.

– Оль, – он говорит коротко, деловито, как будто мы не муж и жена, а сотрудник и начальник. – Я тебе перезвонить хотел. Ты там, надеюсь, не устроила сцену в школе? Константин этот любит преувеличивать.

Я смотрю, как его машина плавно выезжает с парковки, унося с собой его и ту, с которой он только что улыбался по-настоящему. Не так, как мне – между делом, через три совещания.

– Нет, – отвечаю, чувствуя, как внутри поднимается волна ледяного спокойствия. – Никаких сцен.

– Вот и отлично, – облегчённо выдыхает он. – Я сейчас еду на встречу, потом у меня ужин с партнёрами, вернусь поздно. С Антоном поговорю завтра. Ты, пожалуйста, не накручивай себя и не грузи его сегодня, ладно? Не надо своего этого… – он ищет слово, – педагогического экстремизма.

Я смотрю на пустеющую парковку, на своё отражение в тёмном стекле соседней машины: сорок без одного, усталая, но всё ещё вполне живая женщина, которая только что увидела, как её муж посадил в машину другую.

– Хорошо, – говорю тихо. – Сегодня я никого накручивать не буду.

– Вот и умница. Всё, побежал.

Щелчок. Линия обрывается.

Я сжимаю телефон так, что хрустит пластик.

Сегодня я действительно «накручивать» не буду. Ни Антона, ни Константина Олеговича, ни даже Диму.

Сегодня я буду делать то, что умею лучше всего – переводить. Только переводить придётся не английские контракты.

Придётся перевести наконец свою жизнь. С языка «удобная жена» на язык, в котором у меня тоже есть право голоса. И, возможно, право задавать вопросы:

Где мой сын?

Во что превратилась наша семья?

И с какого момента Дима решил, что я – фон, а не человек, который всё это с ним строил с нуля?

Я завожу машину и, впервые за долгое время, не знаю, куда ехать.

Дом, школа, офис, к подруге, в пустой парк…

Единственное, что я знаю наверняка: прежняя Воронова Ольга Ивановна сегодня закончилась.

И очень интересно, какой окажется новая.

ГЛАВА 2

Утро пахнет кофе, моим любимым кофе.

Я стою у плиты, смотрю, как поднимается пенка в турке, и ловлю себя на мысли, что если она убежит – я, наверное, не двинусь. Пускай всё заливает к чёрту: плита, пол, этот идеально вылизанный кухонный остров. Фасад, за который надо держаться.

– Мам, ты там уснула? – голос Антона рывком возвращает меня в реальность.

Я резко снимаю турку, обжигаю пальцы, выдыхаю сквозь зубы.

– Всё нормально, – говорю и ставлю кружку перед ним. – С сахаром, как ты любишь.

Он даже не смотрит. Листает телефон, одет уже в школу – форма, кроссовки, рюкзак на стуле. «Образцовый ученик», если не заглядывать в электронный дневник.

– Ты сегодня точно идёшь на уроки? – спрашиваю, делая вид, что просто уточняю логистику, а не держусь за эту фразу как за спасательный круг.

– Мам, опять? – он закатывает глаза. – Мы уже с папой всё обсудили.

Конечно. С папой.

– С папой вы обсуждали, а прогуливаешь ты всё равно у учителей, – ровно отвечаю. – Поэтому давай ещё раз. Сегодня ты идёшь в школу?

Он отрывает взгляд от телефона, наконец смотрит на меня. Взгляд… Димин. Спокойный, чуть снисходительный.

– Ты реально делаешь из этого трагедию? – спокойно спрашивает. – Один раз прогулял, и всё, истерика.

– «Снова не был на занятиях», – машинально повторяю дословно Константина Олеговича. – Это не один раз.

Он дергает плечом.

– Мам, у тебя вообще своя жизнь есть? – бросает раздражённо. – Кроме дневников, звонков и «Антошечка, ты поел?»