Официально – Воронов Дмитрий Петрович, миллиардер, владелец нескольких нефтеперерабатывающих компаний, герой бизнес-журналов. Неофициально – мужчина, с которым я живу восемнадцать лет и до сих пор иногда вспоминаю его в затёртых джинсах и дешёвых кроссовках, когда он был просто перспективным инженером с амбициями, а не лицом с деловых обложек.

Гудки даже не успевают начаться.

– Оль, ты быстро? – в трубке его голос, чуть раздражённый, фоном слышны приглушённые мужские голоса и какой-то гул – то ли переговорная, то ли ресторан. – Я занят.

Это «я занят» я слышу последние годы чаще, чем любое «как ты?».

– Дим, – стараюсь говорить спокойно, но всё равно получается жёстче, чем хотелось бы, – мне только что звонит классный руководитель Антона. Он говорит, что Тоха снова не был в школе. Вчера ты…

Я делаю паузу, чтобы не сорваться.

– Вчера ты говорил, что поговоришь с ним. Ты говорил?

Он выдыхает так, будто я уже начинаю его утомлять.

– Господи, Оль, я между встречами, времени мало. Конечно, говорил, – торопливо. – У подростков бывает, сорвался один раз, полетел куда-то с пацанами.

– Один? – я чувствую, как в висках начинает пульсировать. – «Снова не был» – это не «один раз», Дима. Ты вообще в курсе, что он, оказывается, не ходит на занятия видимо регулярно?

Секунда тишины. Потом его голос становится холоднее, деловитее.

– Слушай, ну ты же у нас специалист по драме, – чуть усмехается. – Он взрослый парень, шестнадцать лет, не первоклашка. Прогуливали все, включая тебя, между прочим. Не делай из мухи слона.

Я цепляюсь в край стола, чтобы не пройтись по нему лекцией о том, где проходят границы «взрослости», когда у тебя ЕГЭ через полгода и свои мозги ещё формируются.

– Вчера тебе звонил классный руководитель, – произношу жёстко. – Ты мне ничего не сказал. Почему?

– Потому что не хотел слушать твои истерики, – спокойно парирует он. – Я сказал, что разберусь. Я разберусь. Всё.

– Но ты же не разобрался, – я ощущаю знакомое ощущение, как будто разговариваю не с мужем, а с бетонной стеной. – Он сегодня опять не пришёл.

В трубке слышно, как кто-то зовёт его по имени:

– Дмитрий Петрович, мы вас ждём…

– Оль, – голос Димы режет, как ножом воздух, – потом. Хорошо? У меня сейчас сделка на столе. Ты мне однажды говорила, как важно, что я работаю. Так вот, я работаю . С Антоном поговорю вечером. Пускай твой Константин как его там не паникует.

– Константин Олегович, – машинально поправляю. Профессиональная деформация: имена-отчества цепляются в голове.

– Вот, да. Всё, мне нужно идти.

Он делает паузу и добавляет тоном, которым, кажется, разговаривает с особо назойливыми подчинёнными:

– Не накручивай себя, Оль. У тебя всегда талант делать из любой ситуации трагедию. Займись работой.

Связь обрывается. Не «целую», не «потом обсудим», не «извини, что не сказал». Просто резкий щелчок, и тишина.

Я ещё несколько секунд держу телефон у уха, хотя гудки уже не идут. Потом аккуратно кладу его на стол, чтобы не швырнуть.

В офисе тихо. Наш небольшой отдел переводов – островок нормальности среди всего этого имперского размаха.

За стеклянной перегородкой коллега Лиза печатает что-то, нахмурив лоб. Принтер в углу выплёвывает договоры. Пахнет кофе и бумагой. Обычный день.

Только у меня внутри – как после взрыва.

Антон прогуливает школу. Муж знает и считает, что я «накручиваю себя».

Классный руководитель, единственный взрослый в этой ситуации, кто реально обеспокоен, звонит мне как последней инстанции.

Я вспоминаю, как мы с Димой спорили ещё до рождения Антона: я тогда сказала, что выйду из декрета как можно раньше.

– Ты же понимаешь, – говорил он, – что я могу полностью обеспечивать нас. Не обязательно работать.

– Я не хочу быть женщиной на содержании, – упрямо отвечала я. – Я хочу иметь свою работу, свои деньги, свою… голову.

Он тогда только смеялся, целуя меня в висок:

– Ну, у тебя-то голова есть, не спорю, Воронова.

С тех пор прошли годы, его компании разрослись, обороты ушли в космос, на парковке под нашим домом сменились несколько его машин – от скромного «мерина» до последнего внедорожника.