Грейсон сел, и одеяло сползло, открывая его торс. Рубашка расстегнулась почти до пояса, и я увидела его грудь. Широкую, с тёмными волосками, с тем самым шрамом ниже ключицы. Я поспешно отвернулась к окну, где только начинало светать.

— Простите, — услышала я его голос. — Я не должен был…

— Не должны, — согласилась я, упорно глядя на бледно-розовое небо за стеклом.

Скрипнула кровать, и я поняла, что Грейсон встал. Затем послышались твёрдые, уверенные, шаги и направились к двери.

— Я ухожу, — хрипло произнёс Грейсон.

— Уходите, — ответила я, по прежнему не оборачиваясь.

Он остановился у двери. Я слышала его глубокое дыхание.

— Аурелия.

Я повернулась. Грейсон стоял спиной ко мне, держась за дверную ручку. Рубашка болталась, наполовину выбившись из брюк, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки — красная полоса, которая делала его совершенно беззащитным.

— Вы выглядите ужасно, — не удержалась я.

Он обернулся. В глазах мелькнула усмешка.

— Знаю. — Грейсон провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но это только ухудшило ситуацию. — И пахну, наверное, ужасно.

— Ужасно, — подтвердила я.

Он усмехнулся — грустно, но искренне, и в этой усмешке не было ни капли той надменности, которая так бесила меня в первые дни.

— Я больше не буду пить, — сказал Грейсон. — По крайней мере, так много.

— Обещаете?

— Обещаю. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, тёплым, почти нежным. — Вы сегодня красивая. Даже со спутанными волосами и заспанными глазами.

— Вы с ума сошли, — возмущено выдохнула я.

— Возможно, — согласился он. — Возможно, я сошёл с ума. С того самого момента, как вы приехали в Блэквуд-Холл.

Грейсон вышел и закрыл за собой дверь.

Я осталась одна, сидя на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось как бешеное. Щёки горели. В ушах стучала кровь.

Он сказал, что я красивая. Сказал, что сошёл с ума. Сказал, что не помнит, как пришёл, но помнил, что сел на кровать. Он врал? Или действительно не помнил?

Я не знала. И не хотела знать.

Я упала на подушку и закрыла глаза.

«Ты влипла, Настя, — сказала я себе. — Ты влипла по-крупному».

В дверь тихонько постучали.

— Ваша светлость? — раздался голос Молли. — Вы проснулись? Я принесла завтрак.

Я села, поправила сорочку и накинула халат, висевший на спинке кровати.

— Входите, Молли.

Девушка вошла с подносом, на котором дымился кофе, стояла тарелка с тостами и маленькая вазочка с вареньем. Она поставила поднос на столик у окна и вдруг замерла, глядя на кровать.

— Ваша светлость, — прошептала она, — а почему… Почему одеяло смято с двух сторон?

Я посмотрела туда, куда она смотрела. И правда. Подушка Грейсона ещё хранила вмятину от его головы, а одеяло на его половине было сбито в ком.

— Герцог приходил ночью, — сказала я, решив не лгать. — Ему было нехорошо. Я позволила ему прилечь.

Молли округлила глаза, но ничего не сказала. Она уже привыкла к моим странностям.

— Не говорите никому, — добавила я.

— Никому, ваша светлость, — закивала она. — Клянусь.

Я взяла чашку с кофе, сделала глоток и подошла к окну.

Солнце только вставало, и сад был залит розовым светом. Деревья стояли голые, но красивые. Строгие, честные, как сам Грейсон, когда он не надевал маску.

«Может быть, — подумала я, — может быть, у нас что-то получится. Не сейчас. Не сразу. Но когда-нибудь».

Я улыбнулась своим мыслям и начала одеваться.

Глава 11

Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то другого, более смутного и тревожного.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.

И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.

Коридор был пуст. Слуги ещё не начали утреннюю суету, и только где-то внизу слышались приглушённые голоса и звон посуды. Грейсон прошёл к себе быстрым шагом, стараясь не шуметь, хотя каждый скрип половицы казался ему оглушительным.