Я рассмеялась. Громко, открыто, запрокинув голову к бледному осеннему небу.

— Лягушки не умеют обещать, ваша светлость.

— Умеют, — возразил Грейсон. — Просто на лягушачьем языке. Я не понимал их слов, но верил.

— Вы всегда были таким доверчивым? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Только к лягушкам, — ответил он, и в голосе его прозвучала горечь. К людям никогда.

Я посмотрела на него. На его профиль. Прямой нос, волевой подбородок, чёткую линию скул, которую подчёркивал утренний свет. Он был красив. Я не могла отрицать этого. Но он был не просто красив. Он был ранен. И он прятал эту рану под зелёным сюртуком и сапфировыми запонками, под шляпой и тростью, под всеми этими дурацкими попытками казаться тем, кем он не был.

— Зачем вы надели зелёный сюртук? — спросила я.

Грейсон осмотрел на меня с подозрением.

— Я уже ответил. Потому что он мне нравится.

— Неправда.Вы надели его, потому что он идёт к вашим глазам. Вы хотели, чтобы я заметила.

Грейсон молчал. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы, как напряглись его плечи.

— И я заметила, — продолжила я, не давая ему времени на возражения. — Ваши глаза сегодня очень красивые. Зелёный сюртук их подчёркивает.

— Вы смеётесь надо мной, — сказал он, и в его голосе не было обиды. Только усталое смирение.

— Немного, — призналась я. — Но я говорю правду.

Грейсон отвернулся к пруду, но я успела заметить, как покраснели его уши, даже под полями шляпы. Герцог Уэстклифф, один из богатейших людей Англии, краснел, потому что женщина сказала ему, что у него красивые глаза.

— Вы невыносимы!

— Я герцогиня, — ответила я, передразнивая его интонацию. — Мне позволено быть невыносимой.

Грейсон встал и протянул мне руку.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу вам оранжерею. Она старая и заброшенная, но красивая.

Я взяла его руку и встала. Сюртук всё ещё был на моих плечах. Тёплый, тяжёлый, пахнущий им. Я не вернула его. Да он и не попросил.

Мы пошли по аллее, и я смотрела на него краем глаза. Грейсон шёл рядом. Высокий, прямой, с тростью в руке и шляпой на голове. Он всё ещё был пижоном в зелёном. Но теперь это вызывало у меня не насмешку. Что-то другое. Тёплое, щемящее, опасное… Оно поднималось в груди, и я не хотела признавать, что это было.

Оранжерея показалась из-за поворота. Она была старой, с облупившейся краской, с выбитыми стёклами, но всё ещё величественной. Вокруг неё росли дикие розы, уже отцветшие, с голыми шипастыми стеблями, которые цеплялись за юбку, когда я проходила мимо.

— Здесь красиво.

— И запущено, — добавил Грейсон. — Моя мать любила это место. Она приходила сюда каждый день, поливала цветы, читала книги. Когда она умерла, отец заколотил дверь. Он не мог смотреть на это место без неё.

— А вы? — спросила я.

— А я могу. И я думаю о том, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.

Грейсон подошел к двери и дёрнул за ручку. Дверь не поддалась. Она была заколочена снаружи.

— Я прикажу слугам открыть её, — сказал он. — Если хотите.

— Хочу, — отозвалась я. — Я люблю цветы.

Мы пошли обратно к дому. Солнце поднялось выше, и в парке стало светлее. Грейсон шёл рядом, и я чувствовала тепло его тела даже через его же сюртук, который был на мне.

— Грейсон, — сказала я, когда мы подошли к крыльцу.

— Да?

— Зелёный вам идёт. Правда.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах загорелся тот самый огонь, который я видела вчера в гроте.

— Спасибо, — хрипло произнёс он. — Я учту.

Он вошёл в дом, а я осталась на крыльце, глядя ему вслед.

Сердце колотилось где-то в горле, и я никак не могла унять дрожь в руках. Не от холода, нет. От чего-то такого, что я не хотела признавать даже самой себе.

Этот напыщенный герцог в зелёном сюртуке, который читал мне стихи Вордсворта и ловил лягушек в детстве, начинал мне нравиться. Не как муж, не как враг, не как партнёр по сделке. А просто как мужчина.

И это было опасно.

«Ты влипла, Настя», — сказала я себе.

И улыбнулась.

Глава 9

Грейсон вошёл в дом, снял шляпу и трость, отдал их ожидавшему в холле Харрису и прошёл в свой кабинет. Он не обернулся, чтобы посмотреть, идёт ли Аурелия следом, он знал, что не идёт. Она осталась на крыльце, и это было правильно. Ему нужно было побыть одному.

Кабинет встретил его запахом воска и старой бумаги. Харрис уже успел зажечь камин, и огонь весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола. Грейсон сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.