И он легонько ущипнул меня за бок.

— Ай! — я взвизгнула и наконец открыла глаза, перевернувшись к нему лицом. — Да ты…

И замерла.

Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Его обычно гладкие волосы были растрёпаны, чёрные пряди падали на лоб и щёки. Он улыбался. Просто улыбался, и в его серых глазах светилось что-то тёплое и ленивое, как у кота на солнце.

— Я что? — спросил он, и его бровь поползла вверх.

— Ты… ты сам на себя не похож, совершенно другой стал, — выдохнула я.

— Я и есть другой, — он легко коснулся кончиком носа моего носа. — Я тот, кого ты разбудила вчера. И теперь он отказывается засыпать обратно.

— Такими темпами мы опоздаем на завтрак, — попыталась я призвать его к ответственности, но сама не могла оторвать от него взгляд. Этот незнакомый, расслабленный, смеющийся Ниэллон был самым прекрасным, что я видела в жизни.

— К чёрту завтрак, — заявил он и потянулся, чтобы поймать мои губы и поцеловать. Медленный, ленивый, сладкий, утренний поцелуй. — У меня тут есть кое-что повкуснее.

— Ты с ума сошёл, — прошептала я, но уже обвивала его шею руками, притягивая ближе.

— Полностью и безвозвратно, — согласился он и перекатился на меня сверху, и уткнулся лицом в мою шею. — И знаешь что? Мне нравится.

Мы лежали сплетённые, и я гладила его по спине, чувствуя под ладонью шрамы и гладкую кожу. Он что-то бормотал мне на ухо — бессвязные, сонные слова, смесь эльфийского и общего. Хвалил мои волосы. Говорил, что я пахну счастьем. Потом снова начал щекотать, целуя мне веки, кончик носа, подбородок.

— Хватит! — я засмеялась, пытаясь увернуться. — Мы же взрослые люди! У нас важная миссия!

— Взрослые люди, — фыркнул он, перекатываясь на бок и прижимая меня спиной к себе. Его руки обвились вокруг меня, одна легла на живот, другая — под голову. — Взрослые люди могут позволить себе десять минут просто полежать. Особенно если они только что нашли друг друга.

Его голос стал серьёзнее. Я прижалась к нему, чувствуя, как его дыхание становится глубоким.

— Тебе не страшно? — спросила я тихо.

— Страшно, — признался он так же тихо, целуя меня в плечо. — Но сейчас… сейчас для меня больше ничего не существует. Только ты.

Ниэллон

Я прижался к ней сильнее, пряча лицо в рыжих волосах, но это только усилило ощущение. Твёрдое, настойчивое желание упиралось ей в ягодицы, и я замер, пытаясь взять себя в руки.

Но я почувствовал, как её дыхание изменилось — стало чуть чаще. А потом… потом она медленно, едва заметно, потёрлась о меня той частью тела, куда упиралось моё возбуждение. И ещё раз повторила это движение. Нежное, плавное, вопрошающее трение ягодицами.

Всё во мне закипило от этого молчаливого приглашения. Я зарычал ей в шею, не в силах сдержаться, и крепче прижал к себе.

— Даа… — она издала этот довольный звук, и снова повторила движение бёдрами, уже смелее.

Я не стал больше ждать. Моя рука скользнула с её живота вниз и нашла то место, которое уже было влажным и готовым для меня. Лилия вздохнула, выгибаясь навстречу моим пальцам, и я застонал, целуя её плечо. Я хотел чтобы всё было медленно и нежно, но её движение, эта маленькая, наглая провокация, сводила меня с ума.

Осторожно я приподнял её ногу, она сама помогла мне, открываясь шире. И тогда я вошёл. Медленно, плавно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как каждый мускул внутри неё разжимается, принимая меня. Она прогнулась в спине, издав тихий, протяжный стон, и откинула голову мне на плечо.

— Ниэллон…

— Я здесь, — выдохнул я ей на ухо, полностью погрузившись в неё и замирая на мгновение, чтобы ощутить тесное давление на возбуждённую плоть.

Начал двигаться. Не спеша. Нежно, но глубоко. Моя рука лежала у неё на груди, чувствуя, как бьётся её сердце. Другая крепко держала её за талию, прижимая к себе. Я целовал её шею, плечо, мочку уха, бормоча что-то бессвязное на родном языке — глупые, нежные слова, которые не думал, что когда то буду говорить вслух.

Она отвечала мне движениями бёдер, тихо и прерывисто стонала, каждый раз, когда я находил нужный угол. Её рука лежала поверх моей, пальцы сплетались с моими.

— Вот так… — прошептал я, чувствуя, как всё моё существо наполняется таким странным, огромным и тихим счастьем, что я едва мог дышать. — Вот так и должно быть.