Шаги удалились. Крики стихли. В нише воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, сбитым дыханием.

Он отстранился первым. Резко, почти оттолкнув меня. Я сползла по стене путаясь в собственной юбке. В темноте я не видела его лица, но слышала, как он с силой выдыхает, поправляя одежду.

— Это… это было ошибкой, — прозвучал его голос. Он был хриплым, сломанным, но в нём уже пробивалась знакомая сталь. — Прости. Мы… нам нужно идти.

Он откинул гобелен. Бледный свет факелов ворвался в нишу, ослепив меня. Он уже стоял спиной, и его плечи были неестественно прямыми.

Я вышла следом, чувствуя, как трясутся колени, как губы горят. Стыд, ярость, обида и невыносимое, жгучее разочарование накатили на меня волной.

Он даже не обернулся. Просто сказал, идя вперёд:

— В покои. Сейчас. И забудь, что здесь было.

11

Мы шли до покоев в гробовом молчании. Его спина передо мной была прямая, как шпага, а каждый его шаг отдавался в тишине коридоров с таким звуком, будто он вбивал в пол гвозди. Гвозди отчаяния, гвозди злости, гвозди дисциплины, что оказалась крепче любого желания.

Я шла следом, и внутри у меня всё кипело. Губы горели. Платье висело клочьями. Между бёдрами всё ещё пульсировало от его прикосновений, а в голове стоял его сломанный шёпот: «Прости. Это было ошибкой».

Ошибка. Ага. Значит, когда мы буквально пожирали друг друга — это была ошибка? Когда он провожал и целовал мне руку — тоже ошибка? А в кабинете, когда он чуть не… Нет, это всё, видимо, часть какого-то хитроумного плана по доведению помощницы до белого каления.

Он открыл дверь в наши апартаменты, пропустил вперёд. Даже не взглянул на меня! Я фыркнула и гордо задрав подборок, прошла мимо. Он даже бровью не повёл. Прошёл к камину, сел в своё проклятое кресло и взял в руки какую-то папку. Как будто ничего и не было. Как будто десять минут назад он не прижимал меня к стене так, что у меня до сих пор спина болит.

Я зашла в спальню и хлопнула дверью. Не со всей силы, но достаточно громко. Ответа не последовало. Только привычный шорох переворачиваемой страницы.

Я села на край кровати. Дрожала от ярости и обиды, от этого невыносимого возбуждения, которое никуда не ушло, а только разгорелось сильнее. Мне хотелось закричать. Или заплакать. Или выйти туда и запустить в него чем-нибудь тяжёлым.

Вместо этого я просто сидела и грызла ноготь, пытаясь унять дрожь. «Забудь, что здесь было». Легко сказать. А как забыть то, как тело взрывается от одного его прикосновения? Как забыть вкус его губ? Его запах, который теперь намертво въелся мне в кожу?

Я встала, скинула с себя это порванное платье, надела ночнушку. Потом села обратно слушая тишину из гостиной. Он не перелистывал страницы. Он просто сидел. Как и прошлой ночью. Охраняя свой драгоценный контроль. Свои границы.

И вдруг меня осенило. А чего это я, собственно, здесь сижу? Чего я трясусь и злюсь в одиночестве? Завтра нас, возможно, убьют на этой дурацкой охоте, а всё, что между нами было — это несколько поцелуев и куча невысказанной ерунды.

Сердце забилось с новой силой. Я устала. Устала от этой игры, от его холодной отстранённости…

Я подошла к двери. Ноги дрожали. Я сделала глубокий вдох и резко распахнула дверь.

Он сидел в кресле, уставившись в огонь. При звуке открывающейся двери он вздрогнул и резко обернулся. Его глаза были широко раскрыты, в них мелькнула тревога, вопрос, надежда.

Я не дала ему опомниться. Я быстро пересекла гостиную и остановилась прямо перед ним, так близко, что наши колени почти соприкасались.

— Всё, — сказала я твёрдым голосом. — Хватит.

Он смотрел на меня, не отрываясь. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты.

— Лилия… — начал он.

— Молчи, — перебила я. — Я не хочу больше слышать твои оправдания. Твои «это была ошибка». Твоё «забудь». Я устала.

Я видела, как он сглотнул, как напрягаются мышцы его челюсти.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо.

— Я хочу правды! — голос стал громче. — Мы же взрослые люди! Мы явно нравимся друг другу! Так чего мы бегаем друг от друга как ошпаренные? Чего ты от меня отскакиваешь каждый раз, как только дело доходит до чего-то настоящего?

Он медленно встал. Мы оказались лицом к лицу. Он был выше, но я не отступила ни на шаг.

— Потому что я боюсь, — выдохнул он. И это было так тихо, так скомкано, что я едва расслышала.

— Чего? Чего ты боишься?